Джой аккуратно прикрепила записку к холодильнику магнитом с Лондонского глаза, повыше, где Стэн просто не мог ее не заметить. Она не поступит с ним так, как он поступал с ней столько раз. Куда она ушла, не будет загадкой.
Но где же ее мобильник? Несколько драгоценных минут Джой потратила на поиски, после чего прекратила их. Зачем ей телефон? В этом и смысл всей затеи. Она отключается от Сети. Будет вне зоны доступа.
Джой наполнила собачьи миски едой и водой, сказала Штеффи, куда она отправляется, и попросила ее, пожалуйста, присматривать за Стэном. Собака неодобрительно заворчала.
– Нет, Штеффи, я думаю, это хорошая идея, – возразила Джой, закинула на плечо рюкзак и почувствовала себя молодой искательницей приключений, собравшейся обойти пешком Европу с мешком за плечами.
Только Джой затворила за собой дверь, ее телефон, который она смахнула на пол, собирая вещи в поставленный на кровать рюкзак, а при выходе из комнаты задела ногой и откинула под кровать, стал звякать и вибрировать от изумленных эсэмэсок:
А? Мам, я ничего не поняла в твоем сообщении!
План Джой состоял в том, чтобы дойти до остановки и сесть на 401-й автобус до города, где Саванна подберет ее на дорогой машине, которую одолжил ей женатый бойфренд.
Дочь Каро как раз отъезжала от дома, когда Джой вышла на улицу. Петра открыла окно сказать: «Привет!» – и, узнав, что Джой идет на автобус, чтобы ехать в город, предложила подвезти ее, так как сама отправлялась на лекцию по литературе в Государственную библиотеку, и это было невероятной удачей. День для уличных прогулок выдался неподходящий. По пути в город они очень мило беседовали о Копенгагене, где в настоящее время жила Петра и куда возвращалась самолетом завтра утром с двумя маленькими детьми. Дети сейчас находились на попечении Каро – пошли с любимой бабушкой в кино в последний день перед отъездом. Женщины обсудили, что в Дании все ездят на велосипедах и носят удобные туфли без каблука. Джой спросила, видела ли Петра принцессу Марию (она не видела), и рассказала, как только сегодня утром пыталась побыть такой же, как эти милые, беззаботные европейские дамы на велосипедах, но ничего из этого не вышло.
Тем временем в доме Джой магнит с Лондонского глаза медленно съезжал вниз по дверце холодильника, неуклонно приближаясь к кухонному полу и утягивая за собой оставленную Стэну записку.
Штеффи подняла голову, протопала по полу и лениво сжевала вкуснейший листок бумаги.
Через пять минут после того, как дочь Каро высадила Джой, ей позвонила мать, пребывавшая в полном отчаянии, и сообщила, что сын Петры упал на парковке у кинотеатра и она везет его в больницу, опасаясь, не сломал ли малыш руку.
Петра не пошла на лекцию, а сразу поехала в больницу. Руку ее сынишка, как выяснилось, не сломал, только ушиб, и они без проблем смогли улететь на следующий день. Однако при таких драматических обстоятельствах совершенно неудивительно, что Петра напрочь забыла рассказать матери о том, что подвозила в город соседку, и не вспоминала об этом по крайней мере три недели, пока мать не упомянула в разговоре с находящейся в Дании дочерью, что о местонахождении Джой Делэйни ничего не известно ровно столько же времени.
Эми не обладала способностью к языкам, но в старшей школе занималась французским и помнила удовлетворение, которое получала, глядя на абзац бессмысленных слов, магическим образом обращавшихся в осмысленные предложения, и именно это происходило с ней сейчас, когда она смотрела на околесицу, написанную в эсэмэске ее матерью.
Ухожу ИЗ СЕТИ ненадолго! Я дума анаграмма Хорьки 21 дом кто бы прикончить лаком тетек. Подпоите коня! Люблю, мама.
Слова превратились в:
Ухожу ИЗ СЕТИ ненадолго. Еду на программу Гарри 21 день чтобы покончить с раком у детей. Поддержите меня! Люблю, мама.
Эми прочла сообщение вслух. Один раз, два.
– Ты думаешь, она может быть там? – нетерпеливо глядя на нее, спросил Саймон, одетый в очередную белоснежную футболку. – Такое возможно?
– Возможно, – кивнула она.
В этом был смысл. Все сходилось.
И тут все обрело безусловный, абсолютный смысл.
– Возможно также, что я люблю тебя, – прошептала Эми, не встречаясь взглядом с Саймоном и не шевеля губами, как будто использовала куклу чревовещателя, как будто эти слова могли не пойти в счет, если она не скажет их по-настоящему. Через минуту эта восхитительная ясность рассеется.
Другой мужчина переспросил бы: «Что ты сказала?» – и она не стала бы повторять. Другой мужчина попытался бы обнять или поцеловать ее, и она стояла бы, одеревенелая, в кольце из его рук, потому что прямо сейчас к ней нельзя было прикасаться.
Но Саймон Бэррингтон не был другим мужчиной.
Он не шелохнулся, не улыбнулся, не попытался заглянуть Эми в глаза. Он смотрел прямо перед собой в экран ноутбука и произнес официально, отчетливо и довольно громко, словно делал какое-то юридически обязывающее заявление представителю властей:
– Я тоже тебя люблю, Эми.
Не впервые она услышала эти слова от мужчины, но впервые в них поверила.
