Здесь, в Петербурге, я срезала через дворы к улице Стахановцев, быстрым шагом проходила по Таллинской и останавливалась у линии, отделяющей темный влажный песок, который изредка легонько покрывала вода, от кое-где каменистого, но все равно удобного пологого берега. Один маленький пятачок земли – полукруглая насыпь, единственный спуск к реке – до и после только асфальт, бетон, гранит. Я разминалась, смотря на серую рябь и противоположный берег, вкладывала наушники, погромче включала музыку, входила в поток спешащих на работу людей и набирала привычный темп. У Невы, как и в Северном лесу или на детских площадках, корячась в подземном переходе или толкая две коляски разом, обливаясь потом – будто бы в окружении других людей, но на самом деле одна.
Мы собираемся вместе: я надеваю на детей колготки, Макс готовит перекусы, дочери пытаются сбежать от меня и съесть то, что в руках у него. Все заканчивается четвертым кругом походов в туалет уже в уличных ботинках. Если я веду девочек на прогулку одна, что всегда происходит в будни, то к вечеру силы остаются только на обязательные дела. Сегодня выходной, и мы работаем эффективной командой, а значит, после укладки детей запала будет больше.
Мы включим незамысловатый фильм.
Откроем бутылочку брюта.
Соприкоснемся бокалами за то, что конкретно в этот момент времени никто не болен, все регулярно спят в своих кроватях и всю ночь, у всех манту нормального размера.
Я поблагодарю Максима за этот день. Искренне скажу спасибо за приготовленный обед и согласие на совместную прогулку. Он удовлетворенно кивнет. Позитивное подкрепление, похвала за каждое правильное действие – вот залог успешного брака, так любая психологиня в сети скажет. Но крест на мечтах о приятном вечере ставит вопрос маленькой девочки на выходе из дома:
– А папа дидет сь нами?
– Конечно, папа идет с нами, Алисонька. Мы же все вместе гуляем.
Она вскидывает брови:
– Нисего себе.
Максим молчит, я молчу. Я хочу остаться дома, пусть хоть раз дети удивятся, что мама с ними не пошла. Чего хочет Максим, никому не известно. Знаю, все мои претензии – мелкие придирки мелочной женщины. Не может же, в самом деле, человек, работающий полный день и обеспечивающий всю семью, гулять с детьми не только в избранные выходные, но и часок перед сном в будни, например. На все ни у кого ресурса не хватит.
Через два часа мы вернулись, поели, расселись за отдельные экраны. В девять я уложила детей, он прибрался на кухне. Я выпила таблетку мелатонина и ушла спать, сославшись на накопленную за неделю усталость.
Наутро со мной была ненависть за впустую потраченный вечер и обиды без причины. Я приготовила яичницу с беконом и французские тосты. Максим не знал, но это было извинение.
Я не испытываю вины перед Алисой. Честно! Копаюсь в себе, кручу тот день, думаю о нем и… не испытываю вины перед дочерью. Но я чувствую вину перед мужем.
За то, что все время прошу большего. Что мне никогда не бывает достаточно.
За то, что веду подсчет дел и неизменно оборачиваю его результаты в защиту своего права устать сильнее.
За то, что не могу печь торты, делать ногти или собирать фруктовые букеты на дому и облегчить его финансовое бремя.
За то, что он не был в настоящем отпуске с того дня, как головка Дианы застряла у менямежду ног.
За то, что не родилась в богатой семье и не обеспечила нам счастливую жизнь по умолчанию.
За то, что затеяла все это и не смогла сама расхлебать.
За то, что не уследила.
За то, что отравила его дочь.
Он ведь такой хороший. Я всегда могу рассчитывать на его помощь. Часто я распоряжаюсь его личным временем, как это удобно мне, а не ему. И в тот день, 10 августа 2020 года, он тоже был рядом. Он уже ехал домой.
В 19:09 я отправляю шестисекундное голосовое: «Максим, Алиса съела диффенбахию. Ту, которая ядовитое растение. Беги домой». Это первое сообщение о случившемся, до него еще ничего не произошло.
Стандартное безэмоциональное «ура», словно дежурное «ахах» в ответ на среднесмешные мемы, отправлено в 19:00, а трагичное голосовое в 19:09. Значит, все произошло в эти девять минут. Девять минут, из которых я помню совсем немного.
В углу обеденного стола стоит ноутбук, во время домашних дел я включаю на нем сериалы. Какой-то сериал проигрывается и сейчас. Наверное, «911: Служба спасения».
Ополаскиваю руки, Алиса входит: язык, слюна, мямленье вместо речи. Сначала задаю кучу вопросов, на которые двухлетний ребенок ответить точно не в состоянии, даже с языком нормального размера.
Что случилось?
Что у тебя болит?
Ты ударилась?
Ты что-то съела?
И тут приходит понимание.
Молниеносно.
На самом деле информация об угрозе все это время была в моей голове, хранилась где-то далеко, хотя должна была выйти на поверхность. Я открыла дверцу под раковиной и увидела будто пожеванный, мелко разорванный желтый лист диффенбахии сверху на куче бытового мусора. Сразу вызвала скорую.