Я обрекла красивые экзотичные создания на жизнь в неподходящих для этого условиях. И самое ужасное – я заранее знала, что это за условия. Знала и все равно обрекла.
У меня были хлорофитумы. Этих пушистых паучков я заказала в Икее с доставкой до подъезда, хотя большинство других растений покупала на Авито. Там заимела парочку постоянных продавцов, хороших разводчиков. Через год я ходила по залам-ангарам с приехавшей погостить сестренкой. Улов того дня: юкка, ароматические свечи и фрикадельки. Будто ничего и не было – маска болтается на запястье.
Год 2022-й. Когда пришла в себя, подумала – хорошо, что есть контакты разводчиков, больше никаких нам поставок из Европы, но разводчики не понадобились. Весь первый год я ездила по сбрасываемым в «цветочный» чат адресам. Забирала растения эмигрирующих женщин.
Сестренка ко мне больше не приезжает, даже не пишет – дома ждет парня-военнослужащего и работает в правительстве одной области.
Растения, как питомцы и дети, ни в чем не виноваты. Значит, виноват кто-то другой. Значит, кто-то виноват. Людям стыдно, неловко и страшно, они держат эту смесь эмоций в глазах и расплескивают, провожая очередной цветок, хоть он и просто трава в комке земли.
Я взяла огромный пушистый куст золотистого эпипремнума в стильном черном кашпо у молодой женщины с копной дредов. Она сказала, извиняясь то ли передо мной, то ли перед эпипремнумом:
– Мы не можем не уезжать. У нас дети!
Я пожала плечами. Она продолжила:
– Вы остаетесь?
– Да.
– Но почему?
– У нас дети.
Была еще розовая традесканция, из куста три длинные плети. Уже перед моим уходом хозяйка цветка отрезала от каждой плети по отростку, завернула срезы в мокрую тряпочку и в пакетик. Сказала, что ей нужен кусочек дома на новом месте.
Перед Новым годом она рассказала в связавшем нас чате об этой традесканции. Написала, что улетела тем же вечером и, когда, оказавшись в Аргентине, развернула тряпочку, ростки пустили корни.
Жизнь не медлит, чтобы случиться.
На фото подросший куст на красиво сервированном рождественском столе. Традесканция, которую я забрала, умерла через месяц. Как и бегонии студентки, уехавшей в Батуми. Цветам нужно больше, чем солнце и земля. Женщины оставили их, потому что не могли это «больше» дать. Но кто сказал, что я могу?
Впервые я спустилась в метро одна в 24 года. Примерно через месяц после переезда в Петербург. Алиса была чуть младше девочки, которую сбил Сапсан, дочери Голубки. Кажется, я вообще впервые с последних родов оказалась в одиночестве, но все равно не ради своей радости – оформляла местные полисы на всю семью.
Многие станции петербургского метро похожи на большой концертный зал, и Новочеркасская именно такая. Она собирает исполнителей и зрителей аж с двенадцати спусков: людские ручейки сливаются под Заневскую площадь и находят единственный выход – вход. А там потолок – бетонный светящийся купол и тяжелые желтые лампы – под ним мозаики, картины, барельефы. После бетонного перехода-кишки этот свет и красота ослепляют.
Конечно, я знала и раньше, как выглядит метро. Я же смотрела фильмы о Нью-Йорке и туристические ролики о Токио. Но я не знала, как метро ощущается, как метро пахнет и звучит.
Клацанье турникета, стук каблуков по плитке, треск автомата для пополнения Подорожников и пиканье бесполезной металлорамки сливаются в уродливую, но все же мелодию. Фоновая музыка, под которую моя героиня становится на ленту эскалатора, устремленного глубоко под землю. Едет-плывет. Как примадонна. Будто у подножия движущейся лестницы ждут зрители, вот они, столпились по разные стороны платформы, а центр – для нее. Смотрите! Это она, женщина, выбившаяся в люди. Не обращайте внимания на лакированный черный пуховичок, купленный еще на втором курсе университета в Хабаровске, начать заботиться о себе сложнее, чем пересекать границы регионов. Смотрите в ее лицо. Одухотворенное лицо. Сейчас споет!
Тетя в будке между лентами эскалатора смот рит неодобрительно. Лицо женщины, выбившейся в люди, меняется с оперного на мышиное. Мелодия метро превращается в треск, лязг, гомон. Уставшие люди проходят мимо, у каждого своя партия, и ни одна не заканчивается счастливым финалом. Все скукожилось, свернулось. Певица встала в рядок со всеми.
Когда вагон метро приблизился, я почувствовала себя странно. Стала прилагать усилия, чтобы оставаться в сознании. Будто бы если я хоть на долю секунды расслаблюсь, то упаду на рельсы. Не прыгну, а просто зашатаюсь и упаду.
Это похоже на головокружение, но более осо знанное. Лунатизм, но не во сне, а наяву. Так ведь бывает?
В истории Голубки есть все объясняющая деталь – наушники. Вероятно, она уже наслушалась мелодии улиц, узнала, как звучит шорох колясочных колес по тротуару, спела свою песню не единожды и в этот раз просто надела наушники. Про них журналистам сказала одна-единственная очевидица. Охранник о наушниках не говорил, я сама прочитала следующим утром. В тексте статьи мне представлялись белые вкладыши, но если слово «наушники» вставляли в заголовок, то перед глазами вставали здоровенные Маршалы.