Не помню, когда именно сорвала пожелтевший лист ядовитого растения и беспечно положила его в мусорный бак. Я точно не поливала цветы, не подрезала, не пересаживала, никак не ухаживала за ними в этот день (я всегда фотографировала или снимала сториз, когда делала это). Могу только предположить, что прихватила желтый лист, увидев его опавшим в горшке, как часто делаю с другими растениями, с оставленными яблочными огрызками в детской, бумажками или другими мелочами, которые нужно схватить по пути из комнаты в комнату, из комнаты на кухню, которые нужно просто взять и донести до мусорного ведра. Повседневные маленькие дела – и дом немного чище.
Хочу надеяться, что сознательная часть меня отделила желтый, будто бы отживший свою жизнь, лист от самого ядовитого растения. Перестала считать его опасным. А может, это было результатом беспечности, глупости, тупости! В любом случае лист оказался там.
Давайте дадим мне три минуты. Три минуты на проход по дому в последних приготовлениях перед семейным ужином. Я вхожу в кухню и кладу лист в ведро. Он лежит поверх всего остального мусора, иначе маленькая девочка, любимым занятием которой не является копаться в помойке, не взяла бы его в руки, а что самое главное – в рот. Но что потом? Зачем я снова вышла из кухни? Неужели та самая банальная ситуация с туалетом?
Да, звучит логично.
Я захожу в соседнюю дверь и трачу еще минуту на неспешное мочеиспускание, подтирание, одевание и выход. В это время следующая за мной по пятам Алиса заглядывает в мусорный бак – что же это интересное ярко-желтое выбросила мама? Такого она точно ни разу не видела, до этого цветка ей было не дотянуться. Как и свойственно ребенку, она сует лист в рот и выплевывает обратно, ведь, очевидно, ядовитое растение не очень вкусно, и уходит заниматься своими детскими делами.
В это время, по идеальному стелс-таймингу, словно персонаж компьютерной игры, я выхожу из туалета и мою руки.
Не дойдя до своей комнаты, Алиса ощущает изменения во рту и возвращается в кухню.
Звонок в скорую.
Сообщение мужу.
Вот они, эти девять минут.
Когда я впервые вошла в центр реабилитации, никого не видела. Показалось, одежду забрала одна гардеробщица, а через два часа выдала другая. Сколько, кроме нас, там было людей? Какого возраста дети на групповых занятиях? Конечно, они пришли сюда с мамами, но я других мам не заметила.
Узкие коридорчики, множество поворотов, изгибов, небольших пустых ниш в стенах; плотные ковры – никакого линолеума; на стенах не информационные стенды, а самые обычные детские рисунки и фотографии: все намеренно сделано непохожим на холодные серые казенные учреждения. Реаб находится на первом этаже жилого дома. Его полы, стены и потолки принадлежали квартирам каких-то других людей, а мы здесь новые, пусть и эпизодические, но все же жильцы. Какая-то из гардеробщиц посоветовала впредь не мучиться с бахилами, а принести сменку. Она указала на ряды разноцветных мешочков и потертых пластиковых пакетов:
– Главное, подпишите. А то народу-то у нас вон сколько.
Тогда я впервые посмотрела по сторонам. Мамы на лавочках доставали или убирали свою сменку – у всех самые обычные домашние тапочки.
Вот и у нее были розовые резиновые сланцы, а на голове – тугая повязочка. Сначала я подумала, это стиль такой. Вроде аллюзии на девушек с пинап-плакатов: пышную прическу чуть выше лба сжимает свернутый в полоску цветной платок. Но эта женщина и осенью, и зимой сдавливала голову свернутыми платками. Они выглядывали из-под капюшонов и шапки. Они примелькались и уже казались не журнально-плакатными, а засаленными и старыми.
Я и еще три женщины сидели в одном конце коридора, она – в другом. Между нами пять маленьких заворотов и выступов, десятки рисунков, один общий на всех ковер. Нам было видно лишь часть ее головы и одну выставленную вперед ногу в розовом. На наших ногах покачивались черные гладкие, коричневые на крошечной танкетке, пушистые серые и даже одна пара леопардовых (да, у меня странный вкус) тапочек.
Вдруг женщина приложила руки к повязке и резко зажмурилась, будто спасалась от внезапного приступа боли.
– Это потому, что у нее самой что-то с головой, – сказала одна из родительниц. – Я слышала, как она у массажистки для себя совета спрашивала.
– С генетикой не шутят, – вздохнула женщина в серых тапочках. – Я вот второго рожать точно не буду, вдруг это из-за меня, а я еще одного ребенка в такой ад.
Самая опытная из нас, мама подростка с ДЦП, ответила:
– Нет, у ее сына не наследственное… – Она недолго молчала, но все взгляды уставились на нее, и стало понятно, что из желания защитить женщину в повязке она уже сболтнула лишнего. – Мне самой другая мама рассказала! Может, и врет.
Мы продолжали смотреть и шлепать тапками по пяткам. Мама девочки с Аспергером сказала:
– Ну всякое же бывает, у нас вот по женской линии все с шестым пальцем на ноге рождаются. Но ничего, в роддоме еще чикают, и потом никто и не догадается, что что-то было. Что теперь, детей не рожать?