grave funebre alla sarabanda
– Он умирал быстро. Болезнь, та старая болезнь, которая сидела в нем несколько последних лет, за пару месяцев набрала силу и сожгла его. Никто не успел осознать, что это может окончиться так печально. Ему было всего тридцать один год, разве это возраст для того, чтобы покидать сей бренный мир?
Ансельм одним из последних шагал в скорбных рядах траурной процессии, медленно приближающейся к Верингскому кладбищу. Моросил мелкий заунывный дождик. Было мрачно и сыро – совсем как тогда, когда хоронили Моцарта. Атмосфера вместе с погодными условиями словно протиснулась сквозь временные наслоения, изменились лишь лица…
Слова бредущего рядом с ним Фердинанда Шуберта, брата Франца, нещадно врезались остроугольными мраморными плитами.
– Почему он, почему никто не написал мне, что болезнь обострилась? – пробормотал он.
– Как-то не до того было, – пожал плечами Фердинанд. – Сам посуди: ты пропал на шесть лет, был в постоянных разъездах…
– Но я должен был успеть повидаться с ним! Впрочем, теперь уже все равно… Как это произошло, расскажи мне.
– Уже в сентябре Франц был нездоров и лечился. Его здоровье вроде бы улучшилось, и он даже уговорил меня съездить вместе с ним в Унтер-Вальтерсдорф, якобы ради развлечения. Но оттуда он потащил меня в Эйзенштадт, где разыскал могилу Гайдна. Помню, что он оставался возле нее в одиночестве долгое время, как будто хотел пообщаться с умершим с глазу на глаз. Хорошенькое же развлечение вышло из этой поездки, нечего сказать!
– Странно, на мой взгляд, кладбище – не самое привлекательное место для прогулок, я бы сказал, даже удручающее…
– Тем не менее Франц не выглядел опечаленным. В течение трех дней нашей «увеселительной» поездки он ел и пил весьма умеренно, но был очень весел и делал много шутливых замечаний. Но как только мы вернулись в Вену, его состояние снова ухудшилось…
– Так всегда бывает: перед смертью болезнь дает человеку возможность в последний раз полноценно насладиться жизнью, – вставил Хюттенбреннер, перепрыгивая через большую грязную лужу.
– Помню, в последний день октября Франц захотел вечером поесть рыбы. Попробовав первый кусочек, он вдруг бросил нож и вилку на тарелку, говоря, что находит эту пищу отвратительной и что ему кажется, будто он принял яд. С этого момента брат почти ничего не ел и не пил, принимал исключительно лекарства, прописанные доктором. Он пытался найти облегчение, выходя на свежий воздух, и для этого совершил еще несколько прогулок. Третьего ноября рано утром он еще сходил из Ной-Видена в Хернальс, чтобы услышать мой Латинский Реквием…
– Фердинанд, я не поверю, что ты позволил ему покинуть постель и тащиться в такую даль только ради того, чтобы услышать твою музыку?! Надеюсь, вещь тебе удалась, и он не был разочарован.
– О, нет, – ответил пристыженный Фердинанд. Конечно, он отговаривал брата от этой безумной затеи, но слишком пассивно и неискренне: в глубине душе он надеялся, что брат услышит одно из его лучших последних сочинений и оценит по достоинству. Все равно его дни были сочтены, так какая разница, проведет он их в пути или в постели? – Ему очень понравился Реквием!
«Неужто? – усмехнулся про себя Хюттенбреннер. – «Что-то я не припомню, чтобы Фердинанд сочинил в своей жизни что-либо хоть вполовину настолько же значимое и достойное, как любая из песенок его брата. По-моему, он никогда не отличался гениальностью…»
– …Он назвал его простым, но эффектным, и вообще высказал свое довольство им. Не веришь? – Фердинанд судорожно ухватил спутника за рукав плаща и всмотрелся ему в лицо, ожидая ответа.
– Отчего же…
– Ну вот, – облегченно вздохнул брат Гения и продолжил: – После службы он шел три часа и по дороге домой жаловался на усталость…
Погрузившись в печальные воспоминания, приятели не заметили, как отстали от траурной процессии. Их догнал Бауэрнфельд, который, увидев Ансельма, был весьма удивлен.
– Жаль, что ты не застал его, – сказал он Хюттенбреннеру после приветствия. – Думаю, он был бы рад тебя видеть. А из друзей-то, мне кажется, навещал его последним именно я. Это было 17 ноября, за два дня… Он хотел написать оперу на мой текст, поэтому я бывал у него частенько. Мне казалось, работа отвлекала его от болезни. Но в тот день Франц лежал, не вставая с постели, жаловался на слабость, на жар в голове. Днем он еще был в полном сознании, без признаков бреда, хотя подавленное состояние друга преисполнило меня плохими предчувствованиями.
– А вечером ему стало хуже, я был вынужден привести врачей, – добавил Фердинанд. – Брат сильно бредил и с тех пор больше не приходил в сознание.
– Кто бы мог подумать, что он сгорит так быстро! – с искренней болью воскликнул Бауэрнфельд. – Сколько гениальной музыки он смог бы подарить человечеству! А ведь еще на прошлой неделе он горячо говорил со мной об опере и о том, с каким великолепием намеревается ее оркестровать!.. Он уверял, что в его голове бродили совершенно новые гармонии и ритмы!..
