Я бы и не стал спешить с последним пунктом, кабы Балакирев сам не полез на рожон. Избавившись от главных конкурентов, я надеялся, что наконец-то получил возможность свободы творчества. Я с новыми силами, под сенью невесть откуда взявшегося вдохновения взялся за сочинительство. Но и тут возникли препятствия.
Седой и облысевший Балакирев, решив напоследок совершить благое деяние – помочь мне, как последнему оставшемуся в живых из созданного им композиторского сообщества, стал присылать письма сомнительного содержания, одно за другим. Вскрывая конверт, подписанный его почерком, я всякий раз досадливо морщился в предчувствии каскада очередных наставлений и никому не нужных советов, которые неизменно обрушивались мне на голову.
Вместо того чтобы писать о новостях своей жизни, он несколько страниц, исписанных мелким и тесным почерком, посвящал моей персоне: в частности, давал мне советы творческого характера, пытаясь подвигнуть переделку скрипичной сонаты в симфониетту, и даже намечал тональные планы, развитие тем, предлагая свою помощь…
Подобного нахального вмешательства я перенести не мог: ну кому понравится, когда в период прилива творческих сил тебе навязывают переделку старых, неудавшихся вещей, да еще с чьей-то легкой руки! Предлагая мне свою помощь, Балакирев тем самым откровенно признавал меня недееспособным, несамостоятельным композитором – и это тогда, когда передо мной открывались необозримые пространства!
Скрепя сердце я уклончиво и не выходя за рамки холодной вежливости, ответил выжившему из ума старцу, что мне гораздо интереснее писать новое, чем возиться со старым, вложив в конверт еще и клубок ядовитой ненависти. Содержимое письма в сочетании с количеством прожитых лет сделали свое дело – я остался один.
