duramente
И все было бы хорошо, кабы не музыка Мусоргского, денно и нощно звучавшая у меня в голове. Эта проклятая музыка не давала мне покоя! «Ни сна, ни отдыха измученной душе…» Я был близок к помешательству, подобно царю Борису.
Неоконченная «Сорочинская ярмарка» дамокловым мечом висела над моей шеей. Опера, разорванная на две неравные части между стихийным музыкальным космосом и реальным, земным звучанием, требовала воссоединения в целостность. Я взял эту миссию на себя. Да и кому, как не мне, ближайшему другу автора, бредившему сочиненной им музыкой, было позволено прикоснуться к гениальному творению с целью продолжить его своей рукой, кто еще мог решиться на столь весомую ответственность?
Я – мог. Я, и никто другой.
Опера сопротивлялась, словно дикий зверь. Не шла ко мне в руки, не впускала в свой мир. Но я был из тех, кто способен одержать верх над самой непокорной вершиной. После двух лет настойчивого, упорного труда я с нескрываемым торжеством и гордостью писал в письме своей знакомой:
«Сегодня я окончил инструментовку «Сорочинской». Я очень рад своей работе. Ее никто иной не мог выполнить, ибо я один остался из нашей группы современников Мусоргского, и едва ли кто мог в такой степени усвоить сам себе его стиль, позволить себе его докончить…».
«Докончив» оперу по-прежнему ненавистного мне Мусоргского, я почувствовал себя победителем, словно одолел страшного врага. Одновременно осуществилась и другая тайная цель: в партитуре оперы я стал с ним единым целым, его невидимой частью. Теперь я мог быть уверен в том, что мое имя в вечности неразрывно связано с его гениальностью.feroce И кто бы мог подумать, что спустя несколько лет после моей смерти некий выскочка из племени молодых композиторов России, в то время уже ставшей советской, с совершенно недопустимым нахальством перешагнет через мое детище, через мой грандиозный труд(!), великий труд(!!!), составляющий смысл всей моей жизни, и подготовит новую редакцию «Сорочинской ярмарки» на основе подлинных материалов и набросков Мусоргского?!.
Я снова оказался поверженным. Вечность в очередной раз захлопнула дверь перед самым моим носом.
– Мне жутко и странно от твоих речей, брат. В огне костра, оказывается, таится множество неизвестного.
– Ты еще не знаешь и малой части всего, что сгорает в его пламени.
– Разве возможно знать все?
– Уж нам-то с тобой это подвластно, как никому. Время, в котором сгорает история и превращается в обугленные груды или обращается в дым, всего лишь греет нас и высвечивает наши лица. В наших силах видеть все, что скрывается в его пламени, но даже мы не можем затушить его.
– В этом случае нас поглотит вечный холод и тьма.
– И мы никогда не увидим всех красот земли, не постигнем бескрайности полей.
– Но зато звезды небесные будут ярче.
– Ты глубоко заблуждаешься, брат мой. Звезды тоже погаснут, если не будут отражаться в глазах смотрящих на них.
– Ты молвишь странные вещи. Словно тебе известно нечто вечное. Земледелец, не земля ли нашептала тебе множество секретов, доверенных ей историей? Я брожу по полям в одиночестве и не знаю, чем занимается мой родной брат.
– О нет, ты вовсе не одинок!
– Но со мной рядом никого нет. Только я, небо над головой и мир земной под ногами.
– Тебе мало целого мира, чтобы не чувствовать себя одиноким?
– Но что значит мир, если рядом нет близкого по духу человека, если в течение длинного трудового дня и словом перемолвиться не с кем?
– Как же ты недальновиден, брат мой! Неужели ты не ощущаешь моего присутствия рядом с собой? Хотел бы я того или нет, но я вынужден поступать так: я всегда нахожусь подле тебя, всегда за твоей спиной. Тебе достаточно лишь оглянуться, чтобы увидеть мою тень.
