– Твою кавалерию! – крик летит к Дугласу и дальше, к Коурвиллю и его мерзавцам. Сбоку, на пустом пастбище, кто-то шарахается – то ли овца, то ли собака… «Все путем! – надрывается ветер. – Путем, путем, тем-тем-тем…»
– Гица… Махнемся… Уходи… с тракта… конями махнемся…
– Спятил! – Витязь может скакать, так пусть скачет.
– Уходи… К лесу…
– Все уйдем, – утешает разбойник, – держись!
Бочка весь в мыле и хрипит, только бы не споткнулся. Споткнется, не встанет. Чужие кони рвутся вперед, разбойники им не дают, а солдаты сейчас в хвост вцепятся. И все из-за разжиревшего Бочки, которому и себя-то тяжело нести на галопе, не то что тяжеленную всадницу.
– Убирайтесь, – орет Матильда, – твою кавалерию! Мне… эти… ничего… не… сделают…
Растрепанная гребенка на горизонте торчит на месте, словно гвоздями к небу приколотили. Они скачут к лесу целую вечность, скачут и не доскачут.
– Погодь! – караковый главаря оттесняет рыжего, идет рядом с Бочкой. Только бы удержать повод!
– Лаци!.. Дуглас!.. Не ждите!
Бочка хрипит, но скачет, потому что друг, потому что коурвиллям не сдаются!
– Поднажми, – требует разбойник. – Не бойсь… Выскочим!
Главарь привстает на стременах, машет рукой.
– С дороги! – велит он. – Туда!
Он знает, что делает, должен знать…
Кони мчатся, вытянув шеи, выворачивают куски земли, серые комья летят в оскаленные морды, в лица тем, кто скачет сзади. Поле стелется под ноги облезлым плащом, сухая трава глушит топот. За полем – деревья, растрепанные, блестящие, под копытами – стерня… А в стерне полевки, суслики, норы… Провалился, и конец!
Коурвилль смекнул, рванул наперерез, отрезая беглецов от пляшущих деревьев. Солдаты уже не сзади, они сбоку. Белые мундиры растягиваются полумесяцем, охватывая добычу. Разбойники могут уйти: их лошади свежее, но главарь сдает вправо и назад, закрывая Бочку от преследователей, еще двое бросаются между Дугласом и погоней, всадник на рыжем стреляет. Промазал! Это только в песнях на скаку бьют без промаха, но она бы попала.
– Дай пистолет, – кричит Матильда бровастому, Коурвилль машет лапой, солдаты отвечают нестройным залпом. Мимо!
Витязь спотыкается, клюет носом, почти касаясь земли. Лаци не теряется, ловко подхватывает коня поводом. Бочка из последних сил рвется за рыжим, белые мундиры несутся к упавшим, но Витязь уже выправился, несется дальше. Живы! Живы, твою кавалерию!
Бочка только что не кашлял, но упрямо колотил землю подковами. Если повезет, если удастся вывернуться, придется вести в поводу, хотя какое там вывернуться!
Погоня настигала стремительно, вот солдаты перемахнули очередную лощинку, вот Коурвилль поднял пистолет. Замыкавший скачку разбойник выпустил поводья, радостно заорали преследователи. Ну почему она без оружия?! Вот так и продают душу за единственный выстрел…
Главарь выхватил саблю, отстал, рыжий тоже завернул, но она не станет оглядываться, не станет, и все! Не хватало, чтоб эта мразь мундирная заметила ее бессилие. Не будь Бочка жирным и в придачу малость кривоногим, не будь она такой кучей, – ускакали бы как от стоячих[14]. Рысаки, они под седлом жесткие, зато выносливы, как не знай кто. Им только простор покажи – а дальше держись и молись, чтобы не лишиться поясницы, только ей молиться поздно. Во всех смыслах.
Рядом мчатся Лаци и парень с залитым кровью лицом. Солнечный луч вырвался из-за совсем уже близкого леса, саданул по глазам, серое стало алым, белое – огненным.
– Гица, – завопил Лаци, осаживая Витязя, – ой, гица!
Она оглянулась, руки сами дернули повод, Бочка, то ли хрюкнув, то ли простонав, развернулся и, сделав несколько шагов, замер, тяжело поводя боками, но Матильда забыла даже о нем, потому что из серенькой лощинки, отсекая беглецов от погони, карьером неслась конница. Бровастый знал, где свернуть!
Времени для стрельбы не осталось, пару раз тявкнули пистолеты, и всадники сшиблись. Нападавшие ударили по солдатам двумя клиньями, не давая Коурвиллю собрать своих в кулак, а бежать было некуда: с дальнего конца лощинки выскочило десятка два разбойников, умело отрезав белые мундиры от дороги.
– Ух ты, – не выдержал Лаци. – Прямо-таки Балинт под Качаи[15].
– Хотели пропустить и ударить в спину, – рука Дугласа искала отсутствующую шпагу, – да не вышло.
– Еще бы вышло, – просипела Матильда, хватая ртом пронизанный светом холод. – Нас за хвост держали, еще б немного…
Из ноздрей и ртов вылетал пар, но принцессе казалось, что ее варят заживо. Рубашка промокла насквозь, пот застилал глаза, и ни платка тебе, ни хотя бы шарфа. Ее высочество, как могла, утерлась тыльной стороной руки, понимая, что это – котятки, но скоро будут и кошки. Рысаки, как умеют, их же никто не учит нести всадника, не причиняя неудобств, и она, дура такая, не научила! Зато раскормила как на убой…
– Ловко они! – Темплтон привстал в стременах. – Господин Коурвилль нарвался.
– Так и надо, – буркнула принцесса, не отрывая глаз от кровавой каши. Разномастные всадники разметали белых по полю, принуждая отбиваться поодиночке. Капитан гнал лису, а догнал волчью стаю.
