На мгновение мои мысли возвращаются к сегодняшнему утру. Видео наконец-то появилось в мире, и это было намного хуже, чем просто видеть меня обнаженной. Те, кто бы они ни были, которые снимали это, записали все произошедшее. Звуки, с которыми Линкс трахал меня, были громкие, пронзительные. Затем слова, кристально четкие на аудиозаписи. Линкс, разрывающий мне сердце. Выражение его лица, когда он вылетел из ванной. Выражение моего собственного лица, когда я стояла там в шоке. Я думаю, переживать это заново еще хуже.
Толстые пальцы Флинна убираются с моей ноги и обхватывают подбородок. Сандаловое дерево и ваниль тяжело ощущаются в моем носу, его аромат такой густой, что я почти ощущаю его вкус на языке. Он приподнимает мой подбородок, запрокидывая мою голову назад, выгибая шею, так что, если я полностью не закрою глаза, у меня не будет другого выбора, кроме как смотреть на его.
Его черные волосы коротко выбриты по бокам, длинные оставлены на макушке. Густые, чернильно-черные кудри мягко падают ему на лоб, когда он наклоняет голову, концы едва касаются ониксовых бровей. Сапфирово-голубые глаза, внешние кольца такие темные, что почти черные.
Он оценивает.
Я не уверена, что сказать моему консультанту в колледже теперь, когда его лицо оказалось между моих бедер, а язык зарылся в мое влагалище.
— Ты не принадлежишь этому миру. — шепчет он, и мое тело содрогается от этих слов. — Правда, Ангел? — он говорит это небрежно, как будто эти резкие слова не предназначены для чего-то подобного. — Ты никогда и нигде по-настоящему не принадлежала себе раньше. — он облизывает свои бледно-розовые губы кончиком языка, чтобы еще раз ощутить мой вкус.
Мои глаза опускаются, наблюдая.
— Даже своей собственной семье.
Это как пощечина. Острая и жалящая, и я вдруг больше не хочу быть здесь, в том, что я считала безопасным местом, с безопасным человеком.
Но ты позволила ему попробовать, гребаная шлюха.
Тихо и медленно, бесчувственно он говорит:
— Ты пришла сюда, потому что твой папа тебя не любит, терпеть не может, твоя мать…
Грудь вздымается, моя рука сильно бьет его по лицу, шокируя нас обоих, когда его голова дергается в сторону.
— Не смей говорить о моей гребаной матери. — выплевываю я, гнев струится по моим венам.
Я толкаюсь в его пресс, загибая пальцы назад, но он крепко сжимает их одной своей рукой, обхватывает пальцами оба моих запястья, соединяя их вместе и удерживает их, прижимая к моему бедру.
— Ты совсем одна в большом мире, полном опасных людей, и тебе все равно. — спокойно говорит Флинн, поворачиваясь ко мне лицом.
Его нисколько не трогает моя жестокость, о чем свидетельствует ярко-красный отпечаток ладони на его щеке.
— Ты просто хочешь быть нормальной. Ты хочешь, чтобы люди думали, что ты нормальная.
Я моргаю, моя нижняя губа дрожит, но он продолжает держать меня за подбородок, заставляя смотреть на него.
— Дома тебя не любят. Переводят из школы в школу, от няни к няне, и ты тоже туда не вписываешься, потому что ты не такая, как они. Ты не такая, как все, и тебе это ненавистно. Ты ненавидишь это так сильно, что перестала пытаться вписаться в общество и обратилась к чему-то, что гарантирует тебе успех без каких-либо усилий вообще. Ты глотаешь таблетки, потому что, хотя бы на мгновение, ты подходишь, ты такая же, как все, нормальная. Ты боишься мира и всех людей в нем, но человек, которого ты боишься больше всего. — он облизывает губы, делая паузу, и шепчет: — Это ты.
Мои глаза закрываются, слезы текут по моему лицу. Рыдание разрывает мою грудь, сотрясая мое нутро. Мой живот подпрыгивает от сдавленного звука, вырывающегося из моего горла. Я хочу опустить голову, но Флинн не отпускает меня. Он не отпускает мои руки или подбородок, вместо этого проводит большим пальцем по моей дрожащей нижней губе, поглаживая пальцами мои руки там, где он их крепко сжимает. Но он, должно быть, чувствует это, когда борьба покидает мое тело среди отчаянных рыданий, потому что он подходит ближе, отпуская мои руки, которые я не убираю со своего бедра, и обнимает меня за плечи, прижимая к своей груди.
— Так не должно быть, Ангел. — шепчет он мне в волосы, его теплое дыхание обдувает пряди вокруг моего лица. — Ты можешь создать свою собственную семью, ты можешь быть кем захочешь, делать все, что захочешь.
Я плачу сильнее, зная, что это совсем не так.
— Я не могу. — заикаясь, выдавливаю я, прижимаясь головой к его твердой груди и тяжело дыша. — Я уже все испортила.
— Ты могла бы уйти, уехать отсюда, начать все заново где-нибудь в другом месте. — выдыхает он мне в макушку.
Его губы прижимаются к моей голове в некоем подобии поцелуя, притягивая меня своим прикосновением, в то время как его слова отталкивают меня все дальше и дальше.