— Ну, может, и вместе съездим. Сейчас, вот, усажу только пожарников за столик, поставлю им литр водяры, Машку на развод приставлю — помнишь, это у меня официанточка такая блондинистая работает, типа Бриджит Бардо, — пусть жрут себе да Машку щупают — потом все документы подпишут не глядя, — хрипло засмеялся Вова.
— Вова, у тебя с собой деньги есть?
— Сколько тебе надо?
— Тысячи две.
Володя присвистнул.
— Куда столько?
— Не спрашивай, долго объяснять — для дела надо.
— Ну, рублей пятьсот в кошельке я, пожалуй, наскребу… Правда, в кассе от вчерашней выручки с кафе деньги остались. Инкассаторы еще не приезжали…
— Ты их можешь как-то позаимствовать? Я сегодня же верну.
Слышно было, как Володя тяжело вздохнул на том конце провода:
— Ладно, я что-нибудь придумаю. Выезжай.
— Хорошо, я сейчас.
Через двадцать минут Николай проходил через зал кафе «Веснушка» в сторону буфета, за которым была дверь, ведущая в служебные помещения. Час открытия заведения еще не наступил, однако в дальнем углу он заметил столик, за которым расположились два раскрасневшихся от выпивки офицера пожарной части. Между ними сидела «Бриджит Бардо», одетая по всей форме — белые фартук и кокошник. Тесный фирменный, голубой халат на ней не мог ужать ее большого достоинства, которое упругой белизной перло из несколько большего, чем положено по законам приличия, выреза на груди.
Все оживленно болтали, над столиком стоял коромыслом сигаретный дым, негромко играл музыкальный автомат — Алла Пугачева пела песню «Миллион алых роз».
Незамеченный веселой компанией, Николай прошел за барную стойку, открыл служебную дверь и направился к кабинету директора. Однако не успел он к ней приблизиться, как дверь кабинета неожиданно распахнулась и оттуда, словно вышвырнутый катапультой, вылетел официант в белом фирменном кителе — парень лет двадцати пяти с мелко вьющимися, как у негра, рыжими волосами, одуванчиком обрамлявшие его голову. Он проскочил мимо Николая, с вытаращенными, ничего не видящими, глазами и с перекошенной от боли гримасой на лице. Рукой он зажимал рот, с которого падали на пол капли крови, оставляя после себя цепочку блестящих алых следов. Из кабинета раздавался громогласный вокзальный мат.
Войдя туда, Николай увидел возбужденно расхаживавшего взад-вперед, Володю. Он потирал кулак правой руки и продолжал грязно материться, только уже не столь громко.
— Что с тобой? Ты, никак, парню зубы выбил! Ты с ума сошел? — заговорил изумленный Николай.
— Да и хрен с ним и с его зубами. Вставит. Ты бы только послушал этого ублюдка! — постепенно остывая, ответил Васильев.
— А что такое?
— Этот идиот только что мне тут хвастался, что соблазнил Дарью Алексеевну — мою заместительницу. Нет, ты только подумай, она же старше его на двадцать лет, в матери ему годится, и слыла добропорядочной женщиной. Как он мог, скотина?!
— Ну, а тебе-то какое дело? Кто она тебе — любовница?
— Какое дело? Ты спрашиваешь, какое мне дело!? — вновь взвился Володя. — Ты знаешь, что мне этот суконец сказал? Он сказал, что у Дарьи на киске две бородавки!
Николай невольно расхохотался, чем еще больше обозлил друга, который понял, что сказал что-то невпопад. Володя прикурил сигарету и, размахивая ею, стал говорить, отрывисто произнося слова. Когда он подносил сигарету ко рту, чтобы затянуться, было видно, как огонек сигареты пляшет перед его губами.
— Я тебе сейчас расскажу кое-что, чтобы ты понял какое такое мое дело. Я это никому еще не говорил, даже Кире. Вот, слушай. Ты же знаешь, я рос без отца, он умер вскоре после войны, сказались фронтовые ранения. А какой был мужик — боевой офицер, комендант всего Берлина!
Николай внутренне улыбнулся — он никогда не видел Володиного отца, но слышал от тети Паны, Володиной матери, что в комендатуре он был всего лишь интендантом. Внешне же виду Николай не подал, он знал, как Васильев неимоверно гордился своим отцом.
— Ну, умер, а свекровь, бабка моя — Матрена, будь она неладна, выставила мою мать за порог вместе со мной, малолетним пацаном, из своего дома, где мы жили и где вырос мой отец, — продолжал между тем Володя. — А за что, спрашивается? Да просто старая стерва не любила мою мать, считала ее фронтовой шлюхой. Она полагала, будто мать попросту приворожила к себе отца еще на фронте. И мы остались без крыши над головой, стали мыкаться по материным родственникам, да только кто нас долго держать будет? Везде теснота, везде свои заботы. Так мотались по чужим углам года полтора, пока мать не вышла замуж за дядю Гошу, отчима моего. Конечно, он был старше ее на пятнадцать лет. Но что было делать? У него было жилье — комнатушка в бараке.
