Другие бабенки ее возраста считали, что матери еще повезло — у нее был муж, к тому же с жилплощадью, да еще и с довеском ее взял. Ведь после войны половина женщин были вдовые, даже девкам женихов не хватало — большинство парней полегло на фронте. За счастье было выйти замуж даже за какого-нибудь калеку. Сам понимаешь, любви между ними никакой не было — моя мать помнила и по настоящему любила только моего отца, а к отчиму была совершенно равнодушна. Но не в поле же было мне с матерью жить. Ну, а потом у меня появился младший брат — Толик, и тогда мы стали настоящей семьей.
Николай присел на край приставного столика и смотрел на Володю, словно зритель в театре одного актера, нетерпеливо поглядывая на часы. Он совершенно не желал тонуть в этой истории. Однако Васильев, вроде как, не замечал его состояния и, расхаживая по кабинету, все продолжал говорить:
— С позиции нынешнего своего возраста, я понимаю, что мать моя, хоть и не была красавицей, но она была очень мила собой, и к ней липли мужики, как мухи на повидло. Но мать была порядочной женщиной, ты же знаешь, о ней никто никогда худого слова не сказал. И она хоть и не любила дядю Гошу, но оставалась ему верна. Даже когда он схлопотал пятерик срока, она не ходила на сторону. Я, вот, до сих пор не понимаю свою сраную бабку — почему всех фронтовичек она считала потаскухами? Не из-за своей ли дочки, моей тетки — Алины, штабной писарицы и конченой пробляди? Видать, мы мешали ей жить разгульно — к ней мужики со всей улицы по очереди ночевать ходили. Да хрен с ней, с моей бабкой, о покойниках — или хорошо, или совсем ничего. Не в том дело.
Слушай главное, что я хочу сказать: ведь дядя Гоша мотал свой срок не просто за случайное убийство в пьяной драке. Вовсе нет! Это мне мать и он сам так говорили, и так об этом знаешь ты. Но все было не так. Да он попивал, бывало, но в меру и всегда один, ведь он не был компанейским мужиком, да и драться-то не умел — здоровьем был хил для этого дела. Там была совсем другая история, мне ее мать много позже рассказала, уже через четыре года после смерти отчима…
— Вова, это интересно, конечно, но, может, ты мне все дорогой расскажешь? — перебил его Николай, терпение которого, наконец, иссякло.
— Какой дорогой? — не сообразил сразу Володя.
— Я подумал, может, ты меня подвезешь до Дагбаева, я же к нему тороплюсь.
— Ах да, вот деньги и ключи от машины, — Володя вытащил из бокового кармана кожаного пиджака пухлый конверт и связку ключей. — Только причем тут я, или ты хочешь дослушать мою историю?
— Я не хочу нарваться на пост ГАИ. Дело ведь не в штрафе, промурыжат больше.
— Ясно. Ну что ж — пожарники устроены, вот только позвоню начальству, чтобы меня на планерку не ждали.
Володя взял трубку черного карболитового телефона, который здесь стоял, видимо, еще с самого основания заведения, и кому-то позвонил. В это время в кабинет несмелой, шаркающей походкой, вернулся официант и положил на стол перед Володей какую-то бумагу. Лицо его было умыто и выражало всю полноту чувств нанесенного ему оскорбления, на губах оставались следы запекшейся крови.
— Что это? — не глядя в глаза вошедшему, спросил Васильев.
— Заявление на увольнение.
— Вот и правильно! — сказал Володя и размашисто поставил свою подпись.
— Я еще и на вас в милицию заявление напишу, — забирая подписанную бумагу, с угрозой в голосе проговорил парень. — Это вам просто так с рук не сойдет!
— Пошел вон! — рявкнул Васильев, и глаза его покраснели, будто где-то внутри него включили кипятильник.
Парень сноровисто ретировался.
— Нет, ты только посмотри на этого ублюдка, мало я ему врезал!
— Так, поехали?
— Да, пошли.
Володя взял со стола кожаную папку, с тисненым золотом логотипом заведения, и друзья вышли в зал. Там Володя сначала прошел к офицерам, которые были уже сильно навеселе, и любезно минутку с ними пообщался. После этого «Бриджит Бардо» принесла из бара еще одну непочатую бутылку коньяка. Затем Володя предъявил пожарникам какие-то документы из папки, офицеры в них немедля расписались, и Васильев отдал папку на попечение официантке. Все закончилось дружескими рукопожатиями, обоюдным похлопыванием по плечам и спинам, какими-то обнималками, пьяными целовалками, пока, наконец, Володя не вырвался из «дружеских» объятий и не присоединился к Николаю, уныло наблюдавшему за этой сценой со стороны.
— Все, с делами покончено! — облегченно сказал Володя, подойдя к другу.
— С твоими — да. А когда-то мои закончатся?…
Спустились на улицу к «Зиму», Володя уселся на водительское сиденье, Николай сел рядом, и величественная машина, покачиваясь тяжелым, лакированным корпусом, отчалила от кафе, словно небольшой корабль от пристани.
— Как мне нравится твоя тачка! — воскликнул Володя, с удовольствием управляя машиной. — Но ведь ты все равно мне ее не продашь?
— Ты уже сотый раз задаешь мне этот вопрос, — безразлично отозвался Николай. — Но ты же знаешь мой ответ — он не изменился.
