— Да, знаю, — вздохнул Володя. — Ладно, проехали. Да, ты не дослушал мою историю. Так вот, я хотел сказать, за что отчим срок мотал. Оказывается, на мать мою один мужик запал, сослуживец, домогался ее постоянно, но только всегда у него облом выходил. Но однажды, когда они в кочегарке работали во вторую смену одни, он подсыпал ей в чай какой-то хрени, мать тут же и отрубилась. Ну, и поимел он ее после этого, козел гребаный.
Мать очнулась, только когда сменщики пришли и разбудили ее. Но сначала она не поняла, что произошло, думала, что просто в обмороке была, потому, как этот сволочь надел на нее всю одежду назад. Но когда встала и пошла, то заподозрила что-то неладное, а потом до нее все дошло окончательно.
Пришла домой в слезах, но молчала, никому ничего не говорила, помылась в ванне, а ночью, когда все спали, хотела удавиться в туалете, да дядя Гоша вовсе и не спал тогда, почуял что-то нехорошее и спас ее, кое-как откачали.
Хотел дядя Гоша «скорую» вызвать, но мать отговорила, побоялась, что в дурдом заберут, и во всем дяде Гоше призналась. В милицию тоже заявлять не хотела, дабы не терпеть позора. Тогда дядя Гоша пообещал матери, что сам разберется с обидчиком завтра и посоветовал матери взять на следующий день отгул и на работу не ходить. А сам в тот день пошел вечером в кочегарку и зарезал того мужика. Потом вернулся домой пьяный, да еще и с бутылкой водки, матери сказал, что больше тот мужик в кочегарке никогда не появится и к ней не пристанет.
Мать, знала тихий нрав отчима, ничего такого о нем подумать не могла, она решила, что он попросту бахваляется, чтобы утешить ее. Но к ночи нагрянула милиция и увезла невменяемого дядю Гошу с собой, и тогда ей открылась вся правда. На суде дали ему девять лет срока. А потом она верно ждала его все пять лет — за примерное поведение отчима выпустили на четыре года раньше. Я же, когда узнал всю правду, сильно зауважал дядю Гошу и даже гордился им.
Вот почему я ненавижу всех этих насильников и соблазнителей. А ты еще спрашиваешь — какое мне дело!
— Так разве этот официант изнасиловал твою заместительницу?
Володя прикусил губу и дернул рулем, едва успев выправить машину, чтобы не столкнуться со встречной. Николай понял, что Васильев прокололся и что он связал этот случай в кафе не только со своей матерью, но и, в первую очередь, с Ксенией, которая когда-то изменила Володе с артистом.
— Можно и так сказать, — помолчав немного, отозвался Володя, приведя нервы в порядок. — Тут та же параллель проглядывается. Когда я приехал в кафе, то заметил, каким образом Сергей, официант этот, выходил из кабинета Дарьи Алексеевны. Он не просто выходил, а как-то крадучись, с оглядкой, будто вор какой. Я и на самом деле подумал — не стырил ли он что-нибудь? Там у нее сейф стоял, и в нем всегда левые деньги были, ведь по безналичке, ты же знаешь, ни хрена работать нормально невозможно. Причем, произошло все это уже после того, как я пожарников устроил под надзором нашей девочки. Тогда я у Сереги поинтересовался, как он там оказался, поскольку знал, что Дарьи на работе не должно было быть вообще. Она вчера отработала вечером за администратора — та в отпуск ушла — и должна была после закрытия в двенадцать ночи уехать домой. Ну, парень мне ответить толком ничего не смог, вижу, глаза прячет. Тогда зашел я в кабинет с проверкой, вижу — Дарья с задранным платьем на диване дрыхнет, и все ее волосья между ног напоказ, а на столе целая батарея бутылок пустых. Нагнулся ее потрясти — так там таким перегаром от нее поперло, хоть противогаз надевай. А ведь замужняя женщина, муж мужик порядочный — директором горводоканала работает! Я с ним лично знаком. Потряс ее — она только мычит, глаза продрать не может. «Сереженька!» — зовет, еле языком ворочает.
Ну, я платье ей на ноги натянул, прикрыл манду рыжую, запер ее на ключ до полного протрезвления, чтобы другие ее позора не видели, зазвал сучонка к себе и спрашиваю, что ты, мол, с ней сделал, пес блудливый? — она же мать тебе! Да она, говорит, сама меня зазвала, — оправдывается. Да ты, сволочь, споил ее попросту, да изнасиловал! — говорю. Нет, сама дала, — упирается. Ну, я и врезал ему по полной программе, а тут ты пришел. Вот как было дело.
— А, может, она и, правда, — сама. Сучка не захочет — кобель не вскочит.
— Тем хуже! — опять задергался Вова.
— Руль давай крепче держи, чай машина чужая, — попытался обуздать настроение друга Николай, но не удержался от укола: — Что ты их судишь, в конце-то концов, а сам-то себе что позволяешь?
