Николай вспомнил прошлогодний случай. Тогда, по осени, на выходных, как-то собрались они с Васильевым бредешком прочесать Тулу недалеко от его загородного дома. Делали они это на ночь, таясь, дабы не попасться рыбнадзору, а утром за Николаем неожиданно заехала Ксения, ей срочно понадобилась какая-то его помощь. Однако вечером Николай вернулся на дачу, поскольку в спешке забыл барсетку с документами на машину. Полагая, что без Володи в дом ему не попасть, он сначала позвонил Васильевым домой и от Киры узнал, что Володя по-прежнему еще в Буграх.
Приехав к другу и войдя во двор, ему уже оттуда почудилось, будто из дома слышится какой-то шум, какие-то крики. Николай подумал, уж не ворье ли наседает на хозяина и бросился к двери, но, едва отворив ее, на мгновенье остановился с некоторым недоумением — из недр дома раздавались лишь женские вопли, да такие дикие и душераздирающие, что их не могли до конца заглушить даже толстые бревенчаты стены.
Осторожно проскользнув в дом, Николай из сеней, через проем открытой двери, ведущей в комнаты, увидел неприглядную картину: Володя, с упоительной яростью, самым разнузданным образом, пристроившись сзади, драл какую-то голую, дебелую женщину, брошенную грудью на стол. В ее невидящих глазах плескалась мольба, лицо, перекошенное от ужаса и боли, было заляпано черными потеками туши, от брызжущих слез. Голова женщины, в обрамлении коротких, обесцвеченных куделек, впрочем, как и все ее тело, елозила по столу, в такт Володиным движениям. И все это сопровождалось жалостливыми, прерывистыми воплями.
Сам Васильев, с багровой, как после парилки, морденью, находился в состоянии такого звериного азарта, что даже не заметил вошедшего.
Николай, ни слова не говоря, взял, стоящее у двери на табурете, ведро и, подойдя к странной паре, по прежнему не замечавшей его, окатил ее холодной, колодезной водой. Володя оторопел, замер, медленно повел головой в сторону Николая, словно оттуда задуло промозглым, отрезвляющим сквозняком. Он раздосадовано оторвался от женского зада и, хлопая все еще мутными, от необузданной страсти, глазами, стал неловко натягивать на себя мокрые штаны. Женщина же, вся одежда которой состояла из белого лифчика, державшегося лишь на одной уцелевшей бретельке, взвизгнула на такой высокой ноте так, что у Николая даже заложило уши. Тряся одной оголенной, полной и красивой грудью, она бросилась к Николаю и спряталась за его спину, по-детски привывая и всхлипывая.
— Ты что творишь?! — воззрился на друга Николай так, словно вместо него увидел только что влетевшую сюда через окно чупакабру с окровавленной морденью.
— Пошла вон отсюда, сука ебл…вая! — вместо ответа рявкнул Володя, прижавшейся к Николаю и выглядывавшей из-за его плеча, женщине.
Васильев сгреб в одну кучку, разбросанные по полу, женские трусики, юбку, еще какие-то шмотки, и швырнул их в сторону выхода.
Женщина отцепилась от Николая и, поскуливая, как побитая собака, затрусила за своими вещами. Собрав их трясущимися руками, она выскочила на улицу.
В окно Николай увидел, как она забилась в кусты малины и стала там торопливо одеваться. Потом босиком, пошатываясь и как-то неестественно переставляя ноги, будто между ними был зажат мяч, она побежала через двор к воротам, почему-то держа в руке одну туфлю. Выбежав за калитку, она с какой-то руганью, голосом, из которого совершенно исчез страх, бросила эту туфлю через забор в окно дома. Понять этот ее поступок Николай смог только тогда, когда заметил под столом вторую, такую же оставленную здесь туфлю.
— Ты что творишь? — повторил Николай свой вопрос. — Это что — изнасилование?
— Все сучки хотят, чтобы их насиловали.
— А я знаю совершенно другое — женщины хотят, чтобы их соблазняли. А если она на тебя подаст заявление куда следует?
Володя ответил угрюмым взглядом.
— Да пошла она! Ты зачем вернулся?
— Барсетку с документами оставил.
— А-а…
Володя, наконец, привел себя в порядок, едва заметно прихрамывая, прошел к старинному буфету, стоящему в углу на гнутых бронзовых ножках, и вернулся оттуда с двумя бокалами коньяка, наполненных наполовину.
— Выпьем? — спросил он.
— Я за рулем.
— Ну, как хочешь, а я выпью.
Он одним глотком осушил свой бокал, закусывать не стал, а сразу заговорил:
— Никто тут никого не насиловал, если хочешь знать правду. Эта проблядь сама меня склеила, когда я в сельмаг сегодня ходил. Она тут в деревне живет, а работает в школе завучем где-то в заводском районе. Так я ей сегодня все дырки заткнул, какие только можно. Для науки. Слышал, как верещала?
— Какой науки, Вова?
— Какой науки, говоришь? Какого хрена она к чужим мужикам цепляется? Ведь у нее свой муж есть и детишек уже двое! Сама мне рассказала…
— А как же Кира? Мне казалось, что ты ее любишь, а изменяешь с чужой бабой! Я так, например, не могу.
— Какая тебе это, на хрен, измена? Я вовсе и не считаю это изменой. Я просто проучил эту сучку ебли…ую, и уже не раз так делал, если ко мне какая замужняя баба липла. Если замужем — так какого хрена жопой вертеть?
