— Даже не пытайся осуждать меня, с твоим-то умом, — огрызнулась Лиз. — Просто скажи спасибо, что выходишь живым. Запомни: если бы никто за тебя не подумал, ты был бы мертв. — Она засмеялась низким, неприятным смехом. — Он еще пожалеет, что решил сыграть со мной эту жалкую шутку.
— Я до сих пор не могу поверить, — пробормотала Алекс себе под нос. — Мы правда выберемся? Все в порядке, на самом деле?
— Я так и знала, — заявила Фрэнки. — Я так и знала, что мы выберемся.
Лиз включила фонарик.
— Так что теперь можем доесть все наши припасы, — сказала она, озарив тускнеющим лучом последние остатки еды и воды.
— Можно есть, — пораженно проговорил Майк. — Можно есть, правда? Ты уверена? — Он взглянул на Лиз, и вопрос в его глазах был гораздо пронзительнее, чем произнесенный вслух.
— Я же сказала, разве нет? — презрительно бросила она; но прежде чем отвернуться, легонько кивнула. Майк закусил губу. Ему показалось, что он догадался: мощный, невероятно рискованный блеф. Но блефовать нужно убедительно. Едва осмелившись предположить, что происходит, он вместе с остальными беспорядочно накинулся на еду и воду.
— На воду не налегайте, — предупредила Лиз, и на секунду Майк испугался, что она все испортит, проявив излишнюю осторожность. Но потом она добавила: — Я утром хочу зубы почистить.
Он улыбнулся и сделал глоток.
— И все-таки кое-что я не совсем понимаю, — заявил Джефф.
— Да? И что же?
— Почему ты все это время молчала, — ответил он. — И ни с кем не поделилась. Сидела там с самодовольным видом, наблюдала, как мы пытаемся свыкнуться с мыслью о том, что нам придется умереть... и все это время знала, что все это зря.
— Вы иногда меня так забавляли, — начала Лиз, и тут Джефф без предупреждения ударил ее по лицу. Голова Лиз откинулась назад, и она медленно приложила ладонь ко рту. В ярко-желтом свете фонарика струйка крови на ее щеке казалась почти черной.
— Мне плевать, что ты скажешь газетчикам, — напряженно сказал Джефф, и голос его был очень тихим. — Ты изображала Бога, играя с нами. Вы с Мартином друг друга стоите.
Мне было больно, как же иначе. Все это причиняло боль. Я понимала, что это необходимо, но от этого было не легче. Вообще-то, больше всего я переживала за Майка; ему тоже было трудно исполнять роль безучастного зрителя и наблюдать, как все происходит. Но некоторые вещи надо перетерпеть.
Итак, наконец я установила точную дату и время. Что ж, посмотрим. Поскольку теперь у нас не было еды и почти не осталось воды, результат имел гораздо более важное значение, чем раньше. Естественно, это было неотъемлемой частью моего плана; но, несмотря на адский голод, мне никогда еще не было так трудно заставить себя поесть. Мы расправились с едой и тратили воду, как вздумается. Это пиршество было жертвоприношением Мартину. Это должно было случиться; если бы мы не доели все, что у нас было, уловка бы не подействовала. Он должен был видеть, что мы уверены. Поэтому мне было нелегко.
Где-то там, наверху, Мартин все слышал. Главное, чтобы он услышал этот разговор: реальный вызов, брошенный ему в лицо. Конечно, если бы он знал, что мы догадываемся о его присутствии, он бы сразу раскрыл мой блеф и просто ушел бы. Но — и в этом была суть моей затеи — если, по его мнению, мы верили в свою полную изоляцию от внешнего мира, мне незачем было говорить то, что я сказала; разве что это правда. Это был ключевой момент. Он должен был мне поверить. И остальное — мое почти отчаянное предположение — на эмоциональном уровне просто встанет на свои места у него в голове и вынудит его отреагировать, чего я никогда бы не добилась одними логическими рассуждениями. Я была почти уверена, что Мартин не купился бы на логику; он был слишком умен, чтобы скомпрометировать себя, когда выход очевиден. А я должна была убедиться безоговорочно.
