– Какое нам с тобой дело до их сексуальной жизни? Тебе что с ними дружить или из одной кружки пить? – спросил Бурцев, и на этот раз он засмеялся сам. Ему вспомнилось, как в лагере пассивные гомосексуалисты сидели в большой общей столовой в углу за отдельным столом. В лагере презираются только пассивные гомосексуалисты, а активные не осуждаются. Вид у пассивных гомиков был мерзким – часто они были грязноватыми и неухоженными. Нормальному заключённому нельзя было у них брать вещи, табак или продукты. Нельзя было с ними пить чай из одной кружки или пользоваться их миской и ложкой, в которых раньше иногда специально для наглядности пробивали дырки. Кто из нормальных заключённых это себе позволял – автоматически переходил в разряд опущенных на дно лагерной жизни. Но забавно было то, что в столовой иногда работали пассивные гомосексуалисты, но никто по этой причине от пищи не отказывался, потому что хозяйственная обслуга охранялась от остальных заключённых администрацией и жила в отдельном жилом корпусе. Однако самым смешным было другое. Какой-нибудь из заключённых имел собственного пассивного гомосексуалиста, услугами которого тайно пользовался, и никому об этом не рассказывал, и тот скрытый пассивный гомик сидел со всеми за одним столом и пил со всеми из одной кружки чай. В конце срока Бурцев познакомился в колонии с вновь прибывшим молодым заключённым, у которого был полноватый зад и пухлые розовые губы. Этот восемнадцатилетний паренёк сразу привлёк внимание Бурцева. Валерий договорился с завхозом, чтобы новичка положили на соседнюю кровать. Молодой заключенный только пришёл в колонию и денег на лицевом счёте не имел, а еды ему по норме не хватало. Валерий делился с ним едой из магазина. Однажды с наступлением лета в жилых корпусах администрация колонии затеяла ремонт и заключённых на время побелки и покраски поселили на улице в солдатских палатках, где умещалось по двадцать двухъярусных шконок. В палатках света практически не было, за исключением одной тусклой лампочки а центре палатки, и Бурцев в одну из ночей уговорил молодого «друга» позволить ему прикоснуться под одеялом к его заднице. Молодой паренёк сначала противился приставаниям Бурцева, но потом уступил просьбе старшего товарища, зная, что без продуктов Валерия не сможет. Бурцев обещал, что никогда никому не расскажет об интимной близости с ним и будет за это всегда отдавать молодому любовнику половину продуктов из лагерного магазина. Таким образом, за год до освобождения Бурцев нашёл себе «женщину» и привык к юному созданию.
– Нет. Мне просто любопытно. Ну скажи, если знаешь! – настаивала Анна.
– Думаю, что не большинство, но были и есть. Может быть, нетрадиционная ориентация даже помогла некоторым из них создавать известные произведения. Я слышал только про Генделя, Шуберта. Некоторые исследователи предполагают, что и Бетховен был неравнодушен к племяннику, а Петр Ильич Чайковский точно имел связь с молодыми людьми и даже посвятил племяннику шестую симфонию, а после смерти завещал ему и права на творческое наследие. Кстати, книгу о Моцарте, что я вчера купил, написал Чичерин, который лечился в Германии от гомосексуализма… Душа моя, не обращай внимания на эти вещи. Для нас с тобой важно, что мы, как все нормальные люди желаем друг друга, – сказав это, Бурцев лёг на Анну сверху и коленом легко раздвинул ей ноги. Опять они громко кричали от настигшего их блаженства и смеялись, предполагая, что напугали среди ночи людей в соседнем номере.
За оставшиеся четыре дня Анна и Валерий сходили в концертный зал Чайковского и попали на спектакль в театр Вахтангова. Анна открыла для себя мужа с неожиданной стороны: слушая музыку или сидя в зале на спектакле, она замечала, что глаза Валерия в некоторые моменты блестели от слез. В эти минуты в ней просыпалось огромная нежность, и она мысленно благодарила бога, что он послал ей такого сердечного мужчину.
