Загремел падающий стул, а пружины дивана охнули, принимая на себя участника взятия Кенигсберга.
– Сейчас ты уснешь вечным сном! – Телохранитель Задонского сцапал подушку и наклонился над приговоренным к смерти.
Иннокентий Степанович хотел плюнуть в морду здоровенного ублюдка, а затем на прощание обложить его трехэтажным матом, но во рту все пересохло и голосовые связки будто одеревенели.
В какафонию из сопения киллера, постанывания жертвы и поскрипывания дивана примешался некий посторонний звук. Кто-то на лестничной площадке подъезда упорно давил на кнопку электрического звонка.
Смяв досадливо подушку, будто это была промокашка, и швырнув ее в угол, Игорь пошел открывать дверь, полоснув Грызунова испепеляющим взглядом налившихся кровью глаз. Иннокентий Степанович, не чаявший уже отметить свой семьдесят третий день рождения, метнулся к окну и глянул вниз. Осмотрев пейзаж с высоты комариного полета, он тяжело вздохнул.
„Нет, четвертый этаж не первый“. Грызунов и раньше подумывал о бегстве из-под домашнего ареста и прикидывал всевозможные варианты. Но это было не всерьез, а так, в духе „а вот если бы…“.
„Слишком высоко“, – заключил бывший сапёр и отошел от подоконника. Вновь взяв в руки стул, он поднял его над головой и замер у косяка в ожидании появления душегуба, чтобы обрушить на его черепную коробку это единственное на данный момент средство защитить свое конституционное право на жизнь.
Напрягшись, старик весь превратился в слух и стал жадно ловить своими ушными раковинами все происходящее в коридоре. Вот загремели ключи в связке, заскрежетал замок, скрипнули петли, затем пошла быстро сменяющаяся череда шлепков, приглушенных вскриков, стука обуви по половицам, непонятной цепочки чмоканий с короткими интервалами и грохота падающего тела. После этого каскада колебаний воздуха, бившего по барабанным перепонкам Иннокентия Степановича, в прихожей разлилась тишина.
Выждав некоторое время, доблестный старшина с боевым стулом вышел из своей комнаты и обмер: на полу, под вешалкой, топорщилась груда мяса и костей, названная после рождения Игорем, из-под которой сочились струйки крови. Рядом валялся пистолет, мрачно отбрасывая скудные блики лучей шестидесятиваттной лампочки со своей вороненой стали. Глушитель на его стволе, словно указательный палец чьей-то отрубленной кисти, тыкал в бездыханное тело с безапелляционным утверждением своей силы и правоты. Ноздри раздражал запах, который участник Великой Отечественной войны почти забыл: запах пороха, тянущийся струйкой в распахнутую настежь дверь.
Опустив стул, Грызунов обтер рукавом рубахи мокрое от пота лицо, крадучись вдоль стеночки и высоко поднимая ноги, дабы не запачкаться в темно-красной жидкости, пробрался мимо трупа и выскользнул из опостылевшей обители, унося свое дряхлое тело в ночь на предельной для старческого возраста скорости.
Глава десятая. Отец и сын
Густав Штютер тупо смотрел в гроб. Там, утопая в белизне лоснящегося атласа, лежал его отец Альберт Матеус Штютер – почетный бюргер Ландсхута, владелец завода по производству масляных и воздушных фильтров для автомобилей. Путь этого, почившего на восемьдесят седьмом году жизни, человека состоял из взлетов и падений. Веселое студенчество, увлечение идеями социал-демократии, восторженное почитание Гитлера, служение отечеству, бои за процветание и могущество „третьего рейха“, Восточный фронт, горькое разочарование поражения, мучительные поиски своего места в послевоенной Германии. Но все постепенно пришло в норму. Он удачно женился, взяв невесту с прекрасным приданым, в котором энное количество нулей не имело ничего общего, несмотря на внешнее сходство, с дырами в его бюджете. Удачный брачный союз принес бывшему офицеру вермахта возможность открыть собственный гешефт, который он намеревался передать в будущем своему наследнику, подаренного ему благоверной.
Мальчик, нареченный родителями Густавом, рос смышленым и сообразительным, радуя своего отца и мать недюжинными, как им казалось, способностями. Сын рос и развивался, проходя все необходимые для уважающего себя немца стадии социальной эволюции. Школа и институт были закончены им с отличием, и, получив профессию инженера, Густав Штютер был принят на работу на головное предприятие „БМВ“, где начал неспешное и упорное продвижение по служебной лестнице. К сорока восьми годам он достиг поста управляющего одного из отделений концерна и, к огорчению отца, вовсе не лелеял мечту взять бразды правления семейного дела в умелые крепкие руки.
Обзаведясь семьей, Густав стал редко посещать родителей. После похорон матери он и вовсе перестал бывать у отца, хотя жил совсем рядом, в соседнем городке. Однако сын истинного арийца не забывал звонить ему и справляться о его здоровье. И вот пришел тот день, когда, подняв телефонную трубку, инженер услышал женский голос, обладательница которого представилась сиделкой герра Альберта Штютера и известила Густава о критическом состоянии старика.