– Да, он! На все сто процентов он! Свела нас судьба опять вместе! Но что он здесь делает? – Лицо Решетникова стало вдруг озабоченным. – Уж не следит ли за нами? И как он умудрился попасть к нам на подготовительную площадку? Надо на него поднажать!
– Ты собираешься его допрашивать? – поинтересовался Веригин.
– Когда он придет в чувство, – ответил Валентин. – А пока его, пожалуй, действительно надо в больницу. И чем скорее, тем лучше.
Соорудив из весел и куска брезента носилки, ребята прошли с километр параллельно дороге, затем вышли на нее и стали ловить попутку. Долго никто не останавливался. Колоритная группа людей из трех вертикально стоящих и одного горизонтально лежащего не внушала водителям доверия, вызывая в них только любопытство, заставляющее слегка нажимать педаль тормоза, чтобы сбавить скорость и повнимательнее присмотреться к живописной группе, которую можно было бы с натяжкой назвать „Романтики с большой дороги“. Впрочем, на героев популярного мультфильма молодые люди все-таки не походили.
– Голосуй, голосуй, а то проиграешь! – подтрунивал над одноклассником Валентин, глядя с ухмылочкой, как тот стоит на обочине с вытянутой рукой.
– Максим, отойди-ка в сторонку! – приблизившись к Веригину, сказала Лосева. – Твоя бармалейская внешность может еще, чего доброго, спровоцировать аварию. Тебя за версту объезжать будут. Никто ж не знает, что ты на лицо ужасный, но добрый внутри.
Веригин неохотно принял доводы Марины и посторонился, уступая подруге место.
– Сейчас почувствуем разницу, – съязвил Валентин.
И действительно, почти тут же остановился „пазик“, и пожилой шофер согласился подвезти до ближайшей городской больницы. Это был автобус-катафалк, и ребята легко погрузили носилки через откидную крышку, в заднюю дверцу машины.
– Может, сразу на кладбище? – спросил Валентин, когда автобус тронулся. – По седоку и карета. – Он кивнул на лежащее в ногах бесчувственное тело.
Шофер, обернувшись, бросил в салон:
– Больной или раненый?
– По-моему, больной, – ответила за всех Лосева. – Нашли в бессознательном состоянии недалеко от дороги.
– Бомж, – резюмировал водитель. – Их сейчас много развелось.
Дальше ехали молча, каждый был занят своими мыслями.
В приемном покое поступившего больного не хотели принимать. Дежурный врач требовал документы, удостоверяющие личность привезенного, но истинную причину не называл, однако ее все прекрасно знали. В рыночную эпоху какая-то часть российских медиков перестала соотносить себя с легендарным доктором Гааза или бескорыстными земскими врачами и всё больше приобретала сходство с чеховским вконец оскотиневшимся Ионычем.
Просьбы, увещевания, взывание к милосердию и совести не возымели на дежурного врача никакого действия.
– А как же клятва Гиппократа? – выходя из себя, спросила Марина.
– Девушка, ставлю вас в известность. Гиппократ никакой клятвы не писал, ее выдумали гораздо позже для придания нашей профессии ореола особой избранности. Сам же Гиппократ получал за свою работу хорошее вознаграждение, не то что мы – жалкую господачку. И в Древней Греции лечили знатных людей, к рабам же врачей вызывали чрезвычайно редко, лишь в тех случаях, когда невольник был ценен для своего хозяина.
– Но мы не в Греции! – пылко воскликнула Марина. – И рабов давным-давно нет.
– А по-моему, как раз наоборот. „Новые русские“ – своего рода новая знать, а индивидуумы вроде этого – рабы, нет, хуже. Рабы хоть трудились.
– Тогда вы… – Лосева на мгновение замолчала, подбирая нужное ей слово, и выпалила: – Вы, доктор, – плебей!
– Что?
– Да, да! Плебей! В аристократической оболочке и с психологией раба!
– Оскорблять? Меня? – Врач стал покрываться багровыми пятнами. – Меня? При исполнении служебных обязанностей?
– Да вы плюете на ваши служебные обязанности!
– Да как вы смеете!
– Смею!
Кто вышел бы победителем в словесной дуэли – неизвестно. Парни не стали дожидаться триумфа какой-либо из сторон и принялись успокаивать враждующих.
– Макс, выведи Марину! – попросил друга Решетников, придерживая эскулапа за плечи. – Я тут сам поговорю.
Веригин почти выволок брыкающуюся обличительницу неправедных в коридор и закрыл дверь.
– Ну вот, теперь мы одни, – произнес Решетников, отступив от врача на шаг. – Не считая, конечно, предмета нашего спора. Я имею в виду больного.
Валентин говорил тихо, спокойно, уверенно, как говорят начальники или командиры со своими подчиненными, усыпляя их бдительность, чтобы затем нанести сокрушительный удар по их нервной системе, оглушив медвежьим рыком и грохотом кулака по столу. И собеседник почувствовал приближение грозы, но виду не подал.