Вот что писала о нем тогда в своем дневнике учительница Елена Бобинская:
«Зимой 1902 года я выдавала книги в бесплатной библиотеке на ул. Теплой. Вместе со мной выдавал там книги студент последнего курса медицинского факультета Генрик Гольдшмит, блондин с рыжеватой бородкой, с милой улыбкой и умным взглядом сапфировых глаз. В субботу вечером библиотеку буквально распирала буйная толпа подростков.
Генрик Гольдшмит, не повышая голоса, удивительным образом управлял этой стихией. Казалось, он знаком был с каждым из этих мальчишек. Диалоги его с этими варшавскими гаврошами были гениальны, неповторимы. Не пришло мне тогда в голову, чтобы записывать их. Сама я была под обаянием этого необыкновенного педагога»[9].
В короткие летние ночи Генрику не спалось в своей комнатушке. Наука в голову не шла. Молодое тело горело внутренним жаром и, сбивая на пол одеяло, капризно металось по постели. Он даже не помнил, когда уснул. Ему приснилась Зося. Лицо ее тронул загар. Темные волосы никогда еще так красиво не выбивались из-под кокетливого берета. Сердце Генрика сильно забилось. Он хотел что-то сказать eй, но она была уже далеко, словно и не появлялась. Ну и что из того, что он бедный студент, а она, Зося Налковская, — дочь его профессора? Разве не все люди дети Земли и Солнца? Красивые глаза Зоси, казалось, видели издалека, находили его в ночной темноте, ласкали его взгляд. Над ними было теплое, синее небо с белыми, тихо плывущими облаками, слегка подернутыми вишневым светом зари. Там была поэзия, там была любовь. «Нельзя обманывать себя и бога — говорила ему Зося, — нельзя обманывать любовь». Зося была права. Природа — это любовь, сотворившая весь этот мир. А что же такого, если он полюбил? Сердцу не прикажешь, полюбит и все. Кому от этого плохо? Это лунная ночь бередит наболевшую душу. А может, соловей спать не дает? Ишь как заливается в сирени! От зари до зари все кого-то утешает, забывая о самом себе. Как хорошо и привольно ему тут.
Однажды Генрик гулял по берегу. Холодный, чистый как слеза ручей бежал по камушкам в реку, словно выливался из переполненного колодца, мшистый сруб которого находился вровень с землей. Висла шумно и быстро бежала и зыбилась под тенистыми ивами. Шум шагов заставил Генрика оглянуться. Перед ним была Зося Налковская, остановившаяся вдруг, не думавшая, вероятно, здесь его встретить. Первым желанием ее было пройти мимо, но Генрик окликнул ее. Она, к ужасу своему, чувствовала, что бессильна тронуться с места, и стояла, стараясь сохранить свое достоинство. Улыбка не скрыла ее смущения.
— Я счастлив, пани, встретить вас, — сказал он дрогнувшим от волнения голосом. — Я хотел вас видеть, чтобы сказать, как я люблю...
— Нет! — вырвалось у нее. — Я дала слово Леону.
Леон Рыгер — поэт, друг Генрика. Кто бы думал, а? Все умы съел, никому не оставил. Зосе пятнадцать лет, а Леон уже успел сделать ей предложение. Он так и останется в истории польской литературы как муж славной жены Зофьи Налковской, автор единственной и небольшой книжечки стихов «Геммы». Одно стихотворение «Снятся мне люди, простые и тихие» с посвящением Янушу Корчаку — всего один сохранившийся гемм. Это все.
— Твои слова — как приговор, Зося, — сказал тогда Генрик, переходя на «ты».
— Знаешь, — вздохнула она, не поднимая на него глаз, — я дала слово. Я не отступлюсь. Нельзя.
— Ну, что ж, Зося, иди за своим сердцем, оно тебя не обманет.
Генрик остался. Зося торопливо пошла в гору, как бы гонимая непонятным страхом. Генрик провожал ее печальным взглядом. Он любил ее сейчас больше чем когда-либо. На этом последнем свидании она раскрылась ему во всей красоте своей невинной женственности. О, сколько еще увидит он этой духовной силы и чистоты в ее книгах!
В то время Налковская училась в частной гимназии, а после обеда ходила на лекции тайного обучения. Она была уже известна своими поэтическими публикациями и переводами с русского и французского. Сказывалось прекрасное воспитание, чувствовалось влияние отца — выдающегося ученого и педагога.
Занятия проходили у Стаха Бжозовского на Электоральной. Генрику запомнилась там обстановка. Небольшой салон. Опущенные на окнах шторы. Свечи в бронзовых канделябрах перед открытым роялем. В полумраке на стенах светятся старинные позолоченные рамы модных полотен Семирадского. У рояля на всякий случай сидит сестра Стаха, чтобы заиграть, если кто постучит в дверь.
