С каждой верстой, удалявшей его от Москвы, убеждался он в этой жестокой правде. На белых от инея заборах висело мерзлое тряпье, серые облака щедро сыпали на него снегом. Черное воронье, с карканьем рассевшись по крышам, стерегло бескрайние снежные просторы. Невеселые думы вызывали черные среди снега остовы печей и дымовых труб, обугленные столбы ворот. На недавних пожарищах выросли теперь высокие сугробы.
— Хоть бы разоряли чужие, а то свои, — с невольной болью отозвалось вдруг в душе молодого врача.
Никто не спорил с такой горячностью, как Корчак, когда заходила речь о социальной несправедливости и человеческих судьбах. К слухам о готовящемся покушении на великого князя он отнесся так, будто оно уже свершилось.
— Кто же преступник и убийца? — только и спросил он Каляева, которого случайно встретил в Москве.
— А почему вы считаете, что убить губернатора — преступление, когда в это время гибнут сотни людей? — ответил тот, холодея лицом.
«...И если бы кто-нибудь свежий со стороны послушал, что говорят, он никогда не понял бы, следует убивать губернатора или нет...
...А через некоторое время знал бы, как и все... что губернатор будет убит и смерть неотвратима»,
— писал Леонид Андреев по этому поводу.
«Мысли были разные, — продолжал он, — и слова были разные, а чувство было одно — огромное, властное, всепроникающее, всепобеждающее чувство... Оно царило торжественно и грозно, и тщетно пытались люди осветить его свечами своего разума. Как будто сам древний, седой закон, смерть карающий смертью, давно уснувший, чуть ли не мертвый в глазах невидящих — открыл свои холодные очи, увидел убитых мужчин, женщин и детей и властно простер свою беспощадную руку над головой убившего».
И отвернулись от убийцы люди и отошли от него.
«...И стал он доступен всем смертям, какие есть на свете: и отовсюду, изо всех темных углов, из поля, из леса, из оврага, двинулись они к человеку... — объяснял Андреев.
Так, вероятно, в далекие, глухие времена, когда были пророки, когда меньше было мыслей и слов и молод был сам грозный закон, за смерть платящий смертью, и звери дружили с человеком, и молния протягивала ему руку — так в те далекие и странные времена становился доступен смертям преступивший: его жалила пчела, и бодал остророгий бык, и камень ждал часа падения своего, чтобы раздробить непокрытую голову; и болезнь терзала его на виду у людей, как шакал терзает падаль; и все стрелы, ломая свой полет, искали черного сердца и опущенных глаз; и реки меняли свое течение, подмывая песок у ног его, и сам владыка-океан бросал на землю свои косматые валы и ревом своим гнал его в пустыню. Тысячи смертей, тысячи могил. ...Тяжкие громады гор ложились на его грудь и в вековом молчании хранили тайну великого возмездия — и само солнце, дающее жизнь всему, с беспечным смехом выжигало его мозг и ласково согревало мух в провалах несчастных глаз его. Давно это было, и молод, как юноша, был великий закон, за смерть платящий смертью...».
А смелые мальчишки, славные московские гавроши, не признавая никаких законов, лезли под казацкие сабли и ничего не боялись. Казаки топтали их копытами, рубили саблями. Сперва зарубят, потом пожалеют. Это по-нашенски — проливать крокодиловы слезы.
Зарубленные валялись на московских площадях и улицах. Есаул избегал встречаться глазами с казаками, бывшими в деле, и, нагнувшись, гладил ладонью потную шею бурого коня на толстых косматых ногах. Было видно, что конь боится новой атаки. С затаенным раздражением глядел он на «заводчиков смуты», толпившихся у ворот Прохоровской фабрики. Между казаками и баррикадой была пустая снежная площадь. За ней, как мрачная туча, темнела рабочая рать. То были толпы фабричного люда.
Казаки поскакали на них. Баррикада ответила меткими выстрелами. Градом посыпались камни на всадников. По улицам забегали казачьи лошади без седоков. Но казаки, подобно потокам, прорвавшим плотину, растекались двумя живыми волнами и с двух сторон охватывали баррикаду. Толпа очутилась вдруг между ними, как в тисках. Люди падали под копыта под ударами сабель. Сокрушительным ураганом мчались по улице казачьи сотни.
Наступил вечер. В сумерках, на темных нависших тучах дрожало красное зловещее зарево. Огонь, пожиравший помещичьи усадьбы, распространялся во все стороны империи с быстротою ветра. Огненные языки, как злые подземные духи, вырывались наружу, слизывая постройки. Огонь властвовал теперь везде безраздельно, выгнав обезумевших людей из домов и распоряжаясь там вместо них.
В Москве на баррикадах шли бои.
19 января царь принял депутацию рабочих различных заводов и фабрик в Александровском дворце царского Села.
«Санкт-Петербургские Ведомости» писали:
