Действительно, жена маршала оставила свой автомобиль где-то за деревьями и пешком отправилась к интернату.
Тогда, в 1929 году, «Наш дом» был виден издалека, возвышаясь над зеленью леса. Здесь еще не было других строений, а в лесу были узкие стежки, протоптанные студентами, приезжавшими из Варшавы. Пилсудская, оставив машину, отправилась в «Наш дом» пешком и очень скоро, проходя по пустырю, набрала полные туфли песка. Рассердившись, она сбросила их и шла в одних чулках.
В то время варшавские газеты много писали о «Нашем доме», называя его «дворцом для детей». Мне хотелось узнать, чем же он отличается от «Дома сирот». И я увидел. Он был большим, очень красивым и более удобным. Корчак работал над проектом «Нашего дома» уже после того, как был построен «Дом сирот» на Крохмальной. Он не повторил уже тех ошибок, какие были допущены в 1912 году при постройке «Дома сирот», где большой зал был и столовой, и местом для игр и развлечений. И там же «сходились все пути»: в спальни, в библиотеку, в мансарду самого Доктора. Столовая была в самом низу, а зал для торжественных собраний находился на втором этаже, в пристройке. По обеим сторонам длинных коридоров были комнаты, ниши, поглощавшие шум, и потому в коридорах было тихо. Для мастерской в «Доме сирот» отвели только скромный угол над cтoлoвой, а в «Нашем доме» были целые апартаменты с верстаками, наборами инструментов. Здесь можно было спокойно пилить, строгать и стучать, никому при этом не мешая. По-другому выглядели комнаты, в них было больше удобств. Как и в «Доме сирот», здесь действовали и сейм, и суд, и газета, устраивались плебисциты, присваивались воспитанникам звания гражданства и был тот же «календарь дежурств». Здесь Доктор проводил «смешные праздники», такие, как «День грязнули» или «День часов» — для тех, кто был непунктуален. Оба приюта жили в большой дружбе, делились опытом, обменивались на определенные сроки воспитанниками и воспитателями.
На второй год работы у Корчака меня тоже «перевели» в «Наш дом». Я должен был подготовить с воспитанниками карнавал и просил предоставить нам здесь помещение на целых двенадцать часов. Я привык к своей старой мастерской, чувствовал там себя свободней, но вскоре узнал, что дети «Нашего дома» скучают, и решил им помочь. Я был уверен в успехе... не потому, конечно, что почувствовал в себе призвание педагога, совсем нет. В то время в Польше работал целый институт, выпускавший преподавателей ручного труда. Где мне было до них? Тем не менее чувство неполноценности, что я так мало умею, у меня прошло. Я сразу понял, что могу подучиться у самого Корчака. Он ведь умел проводить детские праздники, делать разные вещи. Ну, а я успел у него многое подсмотреть, учился наблюдать за детьми.
Как ни странно, старшие воспитанники в «Нашем доме» тосковали по старому дому, что был у них в Прушкове, хотя было там тесно и неудобно. Однако дети жили там веселее и дружнее, «все вместе и в то же время каждый отдельно и по-своему»: один держал голубей, другой — кроликов, а третий мастерил себе из старых досок шалаш, у него был свой «домик». А в новом доме на Белянах было скучно, дети получали все готовое. Корчак прав: «Тоска — голод духа».
Расскажу, как мы с ребятами готовились здесь к карнавалу. Это была игра. Странная, никому не понятная. Мы собирались в мастерской ночью, при свечах, надев костюмы мастеров, подмастерьев и учеников, а поверх одежды — фартуки, становясь похожими на средневековых ремесленников. Каждый инструмент у нас имел свой символ и значение. Словом, все было окружено тайной.
И наконец подошел долгожданный праздник — карнавал. После ужина, на который были приглашены и гости, мы все вместе двинулись по коридору первого этажа, ступая осторожно, — ведь вокруг была полная темнота, — и вдруг, как назло, вспыхнул свет, и все увидели нашу наряженную елку. Тотчас все открылось глазам: распахнулся зал, дежурные раскладывали по тарелкам угощенье. А виновата во всем была пани Каролина. Это она включила свет. Пани Каролина была у нас важной дамой. В наше время таких, как она, почти не осталось. Она работала у Фальской комендантом, хотя ей более подошло бы быть гувернанткой. Она происходила из старинного дворянского рода. Статная, высокая, крупная, она не просто шла, а вышагивала, гордо подняв свою величавую голову. Каролина смотрела на всех свысока, а если ей что-то не нравилось, то хмурила брови, и в голосе чувствовалась некая высокомерность.
Один из воспитанников нарисовал пани Кару гетманом с булавой в руках. Новичок, встретившись с Каролиной, прирастал к полу и закрывал от страха глаза: так был внушителен и грозен ее взгляд. А дети, знавшие ее, бежали к ней со всех сторон, как цыплята к наседке. Проходило несколько дней, и новичок тоже жался к Каролине, чувствуя ее мягкое и доброе сердце. «Бурсаки» знали, что Каролина лишь напускает на себя грозный вид, а на самом деле она была совсем беззащитна и очень добра, никогда нам не отказывала в наших просьбах.
