– Понимаешь, Кузя, – охотно вещал Пискарев, развалившись в глубоком кожаном кресле Минотти, – такие тут у нас понятия. Медленно, брат, запрягаем, да зато быстро едем. Ты же сам видел: все наши твой проект одобрили. Но в бане за пивом покалякать – это одно, а бумагу с подписями и печатями замастырить – совсем другое. Ведь народ у нас ушлый. Они все чего хотят?
– И рыбу съесть, и косточку не поглотить? – догадался Мияма.
– О! В самую точку! – согласился Пискарев.
– В какую точку?
– В самую! Никто не хочет в таком деле подставляться. А значит, ищут подставных лиц.
Чтобы на них в случае чего всё свалить. Как найдут, так сразу всё подпишут и начальству твоему отправят по всей форме. Нам сообщат уже постфактум. Это во-первых. А во-вторых, им еще между собой надо разобраться, для своих места в списке зарезервировать.
– А потом нельзя? – озадаченно поднял бровь Мияма.
– Наверное, можно, но все хотят побыстрее. Чтобы не остаться, не дай Бог, за бортом. Кстати, обо мне-то ты, конечно позаботишься? Мне нужно контрамарку мест на десять. Не забудь, пожалуйста.
– Но ведь еще никакого бункера нет! – снова удивился Мияма. – Это же, как у нас излагают, «шкура непойманного барсука». Зачем же сейчас делить места, если ничего пока не построили?! И потом, я вряд ли могу контрамарку. Наверное, меня не захотят послушать.
– Хо-хо! – Пискарев даже слегка подпрыгнул в своем кресле. Чтобы они не послушали шефа японской разведки! В такое время! Когда ты их всех держишь за яйца!
– Шура, – застенчиво покачал головой Мияма, – Я их не принимаю за яйца. Я знаю, что беседую с высокоподставленными чиновниками Российской Федерации. А какого шефа японской разведки они должны послушать?
– Кузя, кончай ваньку валять, – ухмыльнулся Пискарев. – Не гони своим ребятам. Ты что ж, думаешь, мы у себя в Министерстве культуры вообще уже ничего не петрим? Может, я на этот пост в министерстве прямо с луны свалился, а не с третьего этажа Лубянки? Да ладно! Рыбак рыбака… Мне с тобой, профессор, давно все ясно. Оба мы подвизаемся, так сказать, на ниве культуры, но ведь не культурой единой жив человек. Мы с тобой одного поля ягоды. Мне ведь без разницы, на кого ты работаешь, если ты сейчас нам полезен. А то, что ты шеф, хоть и не знаю в каком чине, так это ежу понятно. Рядового сотрудника на такое дело к нашим тузам не послали бы, так?
Мияма неопределенно пожал плечами. Он мало что понял из цветистого монолога своего русского друга.
– Шура, – осторожно осведомился профессор, – а что ты имеешь в еду?
– В каком смысле? – озадаченно переспросил Пискарев.
– В смысле идиоматизмов. Какого Ваньку надо кончать валять? И что не надо гнать ребятам? И что рыбак рыбаку делает? И где эта нива, на которой мы подвигаемся? И почему мы ягоды на одном поле? И какому ежу все понятно? Ну, и вообще – слишком сложные идиоматизмы в высокой концесрации…
– Ну, если вообще, то, чем зря языком болтать, давай-ка лучше еще накатим! – обобщил Пискарев, по-хозяйски ухватив початую бутылку портвейна Taylor SCION, стоявшую рядом на журнальном столике, и наполняя до краев слабо тонированные бокалы тончайшего венецианского стекла в форме слегка сплюснутого тюльпана. – Предлагаю по-нашему – до дна и с тостом. Как всегда, за успех мероприятия!
– За успех! – с жаром подхватил Мияма, опорожняя фужер до дна.
Это была уже далеко не первая порция качественного горячительного напитка. Друзья только что отужинали в ресторане свежайшим астраханским осетром под графинчик ледяной водки «Белуга», отчего профессор сейчас чувствовал приятную расслабленность и желание слушать занимательные истории, а также обсуждать мировые проблемы.
– Вот, Кузя, – наставительно заметил Пискарев, закуривая внушительную кубинскую сигару Коиба под неодобрительным взглядом японца, – мы с тобой уже больше половины этого Порто усидели, а знаешь ли ты, что пьешь? Могу рассказать, коли захочешь. Я ведь, по правде сказать, в искусстве не очень… То есть вообще никак: учился совсем по другому профилю. Диссер мне один очкарик сварганил за пару копеек, так что могу при случае и доктором подписываться. А только, если честно, культура – это не моё. Ни классицизма, ни модернизма душа, понимаешь, не принимает. Но кое-в чем я, можно сказать, эксперт мирового класса. Я вообще считаю, что для нас из всех искусств важнейшим является вино! Это тебе не какой-нибудь там Модильяни-Пиросмани, Бурдель-Родель! А такое вино, брат, тем более! Насчет спиртного я могу студентам лекции читать, а уж про этот портвейн…
– А что в нем такого экстраординаторского? – заинтересовался Мияма.
– Да то, что этому портвейну уже больше ста пятидесяти лет. Представляешь – выдержка!
