Нет, не так он представлял себе могущество. Совершенно не так. Что он теперь может? Сопля. Червяк. Ничтожество. Еще хуже, чем раньше. Рани беззвучно заскулил, позволяя слезам течь. Он отдал тьме все, что мог. Соломенную лошадку, последнее, что осталось от мамы, а вместе с ней всего себя. Целиком. А что получил взамен? Силу рук, которые все равно не слушаются. Зоркость глаз, да и ту чужую.
Тьма не спеша волочила кокон с Рани над самой землей от одного лежащего тела к другому. Везде было одно и то же. Скрюченные пальцы, раззявленные в смертном ужасе рты. Одежды, пропитанные красным. Острые морды баргестов тыкались в темное месиво, то ли обнюхивая, то ли лакая пролитую кровь. Тьма напитывалась местью, как присосавшийся клещ. Рани всем телом чувствовал, как нарастают ее сытость и довольство.
— Теперь ты счастлив? Вот он, убийца твоей матери, — прошелестело над ухом, позади затылка, со всех сторон.
Рани попятился бы, если б мог. Эта безвольная туша со слюнявым ртом и закатившимися глазами — глава храма? Всезнающий и самодовольный?
— Бывший глава, — хихикнуло рядом, — так что, дитя, ты счастлив?
Рани столько раз представлял себе месть, дрожа по ночам в своем холодном логове. Теперь наконец исполнилось то, о чем он так долго грезил. Он искал в себе ликование, радость, хотя бы их слабую тень, и не находил. Внутри гнездилось только горе да отвращение пополам с тошнотой. А с ними муторное выматывающее бессилие. Как в кошмарном сне, когда хочешь бежать, но не можешь сдвинуться с места.
— Не хватает одного, — зашипело над ухом, — Здесь был еще один человек.
Рани ощутил, как его челюсти и язык зашевелились сами по себе. Голос изо рта прозвучал как чужой:
— Выходи, последний. Тебе не скрыться.
Баргесты подняли головы, насторожились. В следующий миг они сорвались с места, рассыпавшись по площади.
Кокон с Рани медленно поворачивался вдоль своей оси. В какой-то момент мальчику почудилось движение на краю площади, но он тут же отвел глаза. Может, если не смотреть, то и тьма ничего не заметит. Довольно. Рани больше не желал ей ничем помогать.
Беспорядочный бег баргестов внезапно прервался. Один из них — Рани четко видел даже в темноте — принюхался, затрусил в сторону и остановился позади колоннады. Кто-то лежал там, на мостовой. Думал затаиться? Остальные твари неуловимо быстро развернулись, будто поменяв местами морду и хвост, и побежали туда же. Все-таки нашли. Рани стало досадно и горько, хотя жалеть было вроде не о чем. Быть может, этот человек виновен не меньше прочих.
Кокон дрогнул и скользнул вбок так, чтобы стало видно, что происходит. Короткий вскрик, взмах руки, хрип, выгнувшийся в агонии позвоночник — и все заслонили клубящиеся непроницаемые тела баргестов. Кончено.
Но то, первое, движение мелькало совсем с другой стороны. Значит, здесь оказался кто-то другой, а тот человек, быть может, спасся. Неуместная радость захлестнула Рани, и он тут же перепугался. Тьма увидит и поймет. Она всегда догадывается.
— И все-таки ты счастлив, дитя, — удовлетворенный шепот зародился над макушкой, а оттуда сполз к переносице, — возможно, ты не совсем пропащий.
Рани быстро кивнул, сдерживая облегчение. Ему удалось замаскировать чувства. А значит… он оборвал себя, побоявшись додумывать мысль. Кто знает пределы божественного могущества.
— Да, дитя. Об этом стоит сожалеть, — шепот все не умолкал, — но пока что невозможно принять покровительство над Йарахонгом так, как это делали прочие. Одного тебя для этого недостаточно. Сперва надо выбить все сильные фигуры, что еще остались в этом городе. А стоит показать свою силу, и тогда многие — о, многие! — придут под нашу руку. Сами явятся, добровольно и без принуждения.
Бесплотный голос исчез для того, чтобы скоро появиться вновь.
— Прислушайся, дитя. Ты чуешь, чуешь их внимание? Они как раз идут сюда. Очень кстати. Не хватало еще вылавливать их по норам.
Полукруглая дверь в башне Искажений отворилась, выпустив несколько пригоршней света, желтого, как сливочное масло. Вместе с ним наружу показались два юнца. Один с цыплячьими волосами, второй с шевелюрой цвета молодой травы. Оба выглядели серьезными и сосредоточенными, что обычно не было для них свойственно.
Внимательный наблюдатель, способный проникать в суть людей и вещей, мог бы обратить внимание, что хрусталик, сетчатка и нервные окончания их глаз искажены так, чтобы ощущать не свет и тьму в привычном человеку спектре, а тепловое излучение. Полезное улучшение для ночной прогулки. Впрочем, такого наблюдателя не существовало. Ни поблизости, ни даже, возможно, во всем Йарахонге.
В эту самую минуту юнцы щурились и морщились, пытаясь поскорей привыкнуть к изменившемуся зрению. Если что-то еще и было искажено в их телах, внешне это ничем не проявлялось. Ребята повертели головами и сошли с крыльца, одновременно коснувшись ногами вымощенной площадки. Один — левой подошвой, другой — правой.
Они разговаривали вполголоса, не забывая зорко поглядывать по сторонам.
— И все же, почему ты уверен, что мы отыщем святыню сегодня? После стольких упущенных лет?