– Многое меняет. Я принес вам противоядие. Есть маленький шанс, что оно поможет.
– Маленький…
– Времени прошло слишком много. – Туллий решил не раскрывать сразу все свои замыслы. Лучше не устраивать торг, а потом – после того, как все выздоровеют и будут ему обязаны, – получить необходимые сведения на блюдечке. – Я принес это во благо твоего народа, – тихо вымолвил он, протягивая горшок. – Мое сердце не выдержит такой трагедии. Это зелье сварила настоящая мастерица своего дела – волшебница Ирис. Если позволите, мои лекари сделают все необходимое. – Он заметил, что вождь по какой-то причине колеблется, его словно что-то смущало. – Забудьте про гордость, это подарок. Жизни ваших подданных бесценны.
– Благодарю. – Вождь вернулся на свое место.
Туллий нарочно громко и примитивно объяснил лекарю, как следует поступить с зельем, чтобы оно могло показать себя в полную силу, и изъявил желание лично присутствовать наравне с вождем во время этих процедур.
Через три часа поселение стало оживать. Быстрее всего зелье подействовало на детей: как маленькие цветочки подсолнуха, они радостно поднимали головки в сторону солнца и начинали улыбаться. Постепенно взрослые тоже приходили в себя и на удивление быстро вставали на ноги, чтобы уйти в свои палатки. Впрочем, для кого-то помощь пришла слишком поздно, и как лекари ни старались вогнать противоядие, оно все равно отвергалось умирающим организмом.
К концу дня главный лекарь, перемазанный кровью по самые уши, радостно объявил, что эпидемия прекращена: остались лишь исцелившиеся и мертвые, но не больные.
Довольный Туллий от чистого сердца поблагодарил своих придворных и пообещал наградить каждого. Затем он произнес проникновенную речь о пользе взаимовыручки и значимости жизни каждого живого существа.
– Если вы не против, мне бы хотелось с вами поговорить, – дружелюбно обратился он к вождю. – Стоит отпраздновать такое событие. Ну же! Стольких удалось спасти. Мне безумно жаль погибших, но это жизнь…
Вождь угрюмо изучал Туллия, как будто пытался проникнуть в его мысли. Ни один выздоравливающий пелагеец так и не смог вызвать у него улыбку, наоборот, он мрачнел еще сильнее, особенно когда его младшая дочь ожила и попросилась на ручки.
– Мне нечего праздновать и не о чем разговаривать. Лучше бы сегодня мы все вымерли. Прощайте, принц Туллий. Было ошибкой согласиться на ваше предложение поселиться здесь, да выбора не было…
Вернувшись в замок, Туллий приказал Эмеральду принести бутылку вишневого сидра и не беспокоить до самого утра. Он был зол на себя и на окаянных пелагейцев с их черной неблагодарностью. Он пил стакан за стаканом и проклинал каждую секунду этого бесполезного дня. В конце концов очередной приступ скрутил его прямо в ванной комнате, и он беспомощно свернулся клубком под умывальником до самого утра.
Вот уже несколько дней Эмеральд чувствовал себя вымотанным, как никогда прежде. Все в прямом смысле валилось из рук и не складывалось, неважно, шла ли речь о коллекции покрывал принца Туллия или о событиях его собственной жизни. Привыкший к своей работе как к чему-то совершенно бесполезному, но неизбежному, он все же всякий раз слишком бурно реагировал на ее сюрпризы – естественно, про себя. Ибо никто, даже дедушка и его самые близкие друзья, не могли заподозрить его в истинном отношении к десятку вещей. Он никогда не жаловался и настолько осторожно подбирал слова, что получал обвинения в равнодушии, а за глаза – в неповоротливости (хоть это и не вязалось с тем, как ловко он управлялся со своими обязанностями при дворе и умудрялся погасить любую склоку).
Его поражало то, что вопреки его многолетнему отсутствию в замке так ничего и не переменилось. Год за годом, назло всем обстоятельствам, этикет соблюдался неукоснительно, а отстраненность принца от балтинцев только каким-то невообразимым образом ускоряла осуществление всех решений. А еще Эмеральду было до безумия обидно, что никак не удается использовать полученные в Ферле знания, а ведь в отличие от своих спутников он умудрился освоить все, чему их учили: особенности добычи горных пород, свойства древесины (а также то, как ее обработать и превратить в любой предмет), рыбное хозяйство, музыкальное искусство…
Эмеральда все это по-настоящему увлекало, как увлекали и поделки из янтаря, на которые он был большой мастер, и плетение сетей (его умение ценилось так высоко, что когда он был мальчишкой, продажа этих безделушек составляла немалую часть их с дедушкой дохода) – в общем, все, кроме его нынешней службы, с которой он ничего не мог поделать.
Он судорожно перебирал в мыслях события последнего времени и никак не мог их отпустить. Ему казалось, что на месте головы у него чан с острой кипящей похлебкой.
