Ирис со злостью топнула ногой. Было бы гораздо легче, если бы на комнату наложили чары, чем устроили мелкий заговор. Противнее всего то, что те, кто пытаются «расколоть» волшебницу, скорее всего, сами до безумия перепугались ее слов, но не могут бросить начатое, связанные долгом и еще кто знает какими причинами.
– Я не буду ничего говорить! – зажимая уши руками и закинув голову вверх, прокричала она. – Мне нет до принца никакого дела!
Про себя она презрительно отметила совершенно безграмотный ритм: даже не используя заклинаний, можно добиться большей четкости и отлаженности. Напугать так, что затрясется каждая косточка, а мышцы безвольно обмякнут.
Глаза привыкли к темноте, и теперь ситуация не казалась безвыходной. Молчание – знак того, что угрозы приняли к сведению. Раз так, следует произнести нечто еще более устрашающее, пусть и не очень умное.
– Кто вам это позволил? Как вы посмели?
Девушка дернулась. В каморку ввалился какой-то жирный пожилой мужчина в мантии, а за ним – еще несколько человек, по-видимому, служащие канцелярии.
– Примите наши извинения. – Его сиплый голос звучал очень услужливо и доброжелательно. – Больно видеть, как придворную даму держат в таком злачном месте. Как они могли? Правильно говорят: у этих ищеек нет совести. – Он приобнял ее с отеческой теплотой. – Создатель, вы ведь ненамного старше моей племянницы… Дитя.
Ирис вырвалась из его неприятных объятий и вышла в коридор. Свет ударил в глаза. Она и забыла, какой сегодня погожий день.
– Я не ребенок, и хочу знать, что произошло? По какой причине меня здесь держали?
– Как глава канцелярии прошу прощения за этот неприятный инцидент. Ничего не могу поделать… – Он выполз из каморки следом.
На мгновение Ирис стало досадно, что во многом только по причине его внешнего вида она восприняла в штыки его вмешательство. Что бы она делала, не вытащи он ее отсюда?
– Барон Лама, смею заявить, сегодня перешел все границы, и я тотчас сообщу об этом принцу Туллию. Его ищейки решили, будто вы заодно с теми, кто выступает против нашего дорогого правителя. Чтобы удостовериться, они прибегли к такому изощренному способу. Виновные понесут наказание… Обещаю… Вас никто не хотел обидеть.
Ирис, утомленная бесконечными извинениями, зашла в дом, в сердцах сорвала с себя платье и швырнула его в камин. У нее было ощущение, будто ткань впитала в себя всю пыль и мерзость, в которых она пребывала в течение последних полутора часов. Эта гадость уже не смоется водой.
Она готова была выть от отчаянья. Несмотря на то, что никакого видимого ущерба, кроме порванной юбки, пребывание в каморке ей не принесло, она чувствовала себя прескверно. Извинения этого жабоподобного чиновника лишь подчеркнули ее уязвимость.
Она не верила в искренность главы канцелярии. Без разницы, кто виноват в злоключении. Было важно то, что год безупречной жизни и, как ни крути, придворной службы ничего не изменили – напротив, усложнили. Этому барону Ламе – министру внутренних дел – конечно, очень интересно и важно получать сведения о правителе от чужестранки, которую в любой момент можно выгнать, обвинить в заговоре или просто казнить. Его придворные не могут не знать о недуге своего принца. Вероятно, они в чем-то заподозрили Ирис после того безумного чаепития, а Карнеол мог поведать сотни врак. Конечно, министр сможет преподнести все под необходимым соусом. Всегда поверят в первую очередь ему. Может, все произошло с подачи самого принца Туллия? Сейчас только начало, проверка на устойчивость. Вполне возможно, завтра ее начнут шантажировать дальним родством с принцем Пионом, затем…
Ирис не стала представлять ход дальнейших событий. Впервые с момента побега она разревелась. Слезы катились по щекам, а она, как в детстве, беспомощно размазывала их по лицу. Губы противно распухли, словно две старые губки, из носа потекла густая сладковатая слизь. Тело и кожа головы покрылись потом, который хотелось немедленно содрать с себя, как прилипший осиновый лист.
Чуть успокоившись через некоторое время, она решила оттянуть встречу с Мярром, видимо, вылавливающим в море рыбу, и встретить его по возможности в добром, если не веселом расположении духа.
Одежда так и не высохла, и еще раз отругав себя за утреннюю непредусмотрительность, Ирис поднялась в комнату. Не было никаких сил использовать самые пустяковые чары, а в душе клокотал и ликовал бешеный демон протеста. Немедля она распахнула сундук и извлекла с самого дна платье. Несколько мгновений хитро смотрела на него, а потом, фыркнув, надела.
Глядя на себя в зеркало, девушка пришла к выводу, что совсем отвыкла от нарядов причудливого кроя, какие носила во время праздников в Ферле. Ей было неожиданно неловко стоять в платьице, словно сшитом из четырех огромных лепестков розовой розы.
«Я чужестранка, какая разница, как я одета? Никто и внимания не обратит, – гордо вскинула голову девушка, – мне ни к чему убеждать себя в том, что я не делаю ничего предосудительного».
