Туллий привык справляться с собой с помощью самого незамысловатого средства, хранящегося у него в подвале. Бутылка вина или вишневого сидра напрочь стирала все сложности и загадки. Все же и это средство решилось на предательство, отказываясь помогать справляться со всеми трудностями. Лишь усилило переполох в душе Туллия, поскольку он никак не мог взять в толк, как так получилось, что он стал незнакомцем для самого себя.
Одним из самых ошеломительных открытий было то, что, оказывается, ему вовсе не все равно, что его называют «василиском». Если раньше его забавляло и даже радовало все то, что вкладывалось в это прозвище, то теперь, когда он услышал его своими ушами, нечто абсолютно отвратительное и скользкое как угорь прошмыгнуло сквозь все тело от ушей до пяток и, укусив сердце, скрылось в грудной клетке. Весь поток ненависти, что ему пришлось выслушать в свой адрес, мерзостные неблагодарность и напраслина чуть было не лишили самообладания и вообще чувств.
Как только принц узнал о трагедии, то сразу распорядился снарядить десятки телег с чистейшими простынями, бинтами и другими средствами первой необходимости, хранящимися в огромных кладовых замка – его личный вклад. Это не считая четких указаний министерствам и всем лекарям острова, отписанной сразу же из его личной казны суммы в помощь пострадавшим и того, что все придворные были отправлены на разбор завалов.
После всех этих приказов он почувствовал, что не может оставаться вдали от своих подданных и, невзирая на сильную боль в теле, отправился к камнепаду (когда он вспоминал об этом, становилось немного не по себе от неожиданного «геройства» и человеколюбия). Естественно, отправился не в одиночку, а вместе с Эмеральдом, с самого начала просившим отпустить его туда. Карнеола, дрожащего где-то в глубине покоев, принц и не думал звать.
Замотавшись в плащи, как куколки бабочек, они сумели незаметно смешаться с толпой и не только наблюдать за происходящим со стороны, но и оказывать помощь. Несмотря на то что с этого момента прошло уже много дней, Туллий не мог отделаться от смешанного чувства брезгливости при виде искалеченных тел и одновременно огромной жалости. Каждый раз, дотрагиваясь до кого-то, он испытывал неимоверное отвращение – почему столь совершенно скроенные живые существа так легко становятся омерзительными? Был красивый юноша – но вот его придавило тяжелым камнем… И никто уже не смотрит на лицо и совершенную фигуру, все видят переломанные кости, много крови и расплющенные внутренности.
Необязательно дожидаться трагедии. Достаточно миловидной девушке заболеть – и вот теперь та, которая еще недавно зажигала огни мужских грез, никому не нужна. Парни и коснуться ее не посмеют, даже если она не заразна.
Почему тело так легко отступает перед хворями и тленом? Не он ли, Туллий, лучший пример этому? По этой самой причине жалость и брала верх над другими чувствами. Ведь случись что – и от него отпрянут все придворные: кого не испугает дрожащий, задыхающийся и слепой мужчина, теряющий над собой контроль.
Снова эта девка. Отвратительно, что вместо того, чтобы раскрыть все ее секреты, прочесть их по ее глазам, он ненароком выдал себя. Однако невероятно, с какой чуткостью она отнеслась к нему: не визжала, не задавала лишних вопросов, проявила почти материнскую заботу. Создатель, иногда простое действие намного приятнее слов. Конечно, Туллий ни на миг не поверил, когда она уверяла в своей лояльности. Да и не известно, что руководило волшебницей, когда она бросилась на помощь, и сдержит ли девушка свое обещание. Но ведь всего лишь час спустя, наперекор всем подозрениям, она на глазах у всех рванулась его защищать.
Туллий тихонько заскулил. Ему казалось, что голова вот-вот расколется: на каждое умозаключение мозг услужливо подсовывал все новые и новые контраргументы. Мысли ускользали и никак не хотели складываться в единую картину.
Он тупо смотрел на фрески тронного зала, стараясь не вспоминать еще об одной проблеме, мучившей его несколько недель. Не зная, как ее верно расценивать, он просто списал все на новый виток болезни.
Это происходило не каждый день, лишь изредка: совершенно внезапно по телу вдруг разливалось непонятное тепло, а на сердце становилось… нет, вовсе не безмятежно, скорее, напротив – неспокойно, но это беспокойство приносило гораздо больше радости, чем лелеемое принцем хладнокровие. Что-то подобное он уже испытывал однажды, только не мог припомнить, по какому случаю.
«Почему меня не покидает уверенность, будто привычному, размеренному укладу приходит конец? Впрочем, может быть, это просто нервы. Слишком много не слишком приятных встреч и событий было у меня в последнее время, а сколько еще предстоит? Сегодня будет непростая ночь. Может, мой гость окажется совершенно несговорчив. Навряд ли… Если у князя Капелии проблемы с приданым для всех его дочерей, а он был самым богатым правителем островов, то что делать другим?» – рассуждал Туллий, по-прежнему изучая взглядом каждый рисунок.
