– Выбирай выражения! – визгливо прикрикнул на неё Птеригионит. – И помни: твоя судьба и судьба твоего сына – в моих руках!
Он не мог понять, почему столь настойчиво расспрашивает его Лициния о Ярославе. Или это простое женское любопытство? Наверное, так. Ведь эта женщина нигде и никогда не могла лицезреть архонта. Скорее всего, просто наслышана о нём и о его несчастной любви.
– Теперь ты знаешь, что делать. Прошу тебя поторопиться. Времени у нас нет. В среду всё и сотворишь, – сказал евнух, поднимаясь с лавки. – Жди от меня известий в четверг. И помни, помни, кем ты была и кем стала.
Он выскользнул за дверь. Отчего-то Лицинии показалось, что в палате запахло серой. Она велела открыть окна и долго печально смотрела на жёлтые деревья в саду. Увы, скоро ей предстоит навсегда покинуть этот уютный дом. По щеке покатилась одинокая горькая слезинка.
Опять пришёл на Червонную Русь ноябрь, снова последний палый лист кружил по улицам, шуршал под ногами, снова дождь полоскал за окнами, и наливался водой, выходил из берегов могучий великан Днестр.
Для Ярослава это была пора грустная. Не заметил он в бурном потоке событий, как год, да, целый год минул со времени страшных кровавых событий в Галиче. Князь часто останавливался и подолгу смотрел на то место, где лихие люди соорудили помост и откуда вырвался в серое пасмурное небо столб пламени, навсегда похоронивший, оторвавший от него его любовь – одну-единственную, которую только раз встречаешь в жизни.
Даже праха не осталось от Настасьи – разметал всё лихой ветер, растоптали сапогами своими свирепые каты и боярские прислужники. Осталась лишь память, да ещё сын малый, из которого пока ещё неизвестно, что получится, вырастет ли добрый правитель.
Однажды Осмомысл побывал в загородном тереме Чагра, ныне заброшенном, обветшалом. Не верилось, что в пустых этих хоромах с сорванными с петель дверями, с порушенным тыном и паутиной в углах горниц совсем недавно кипела жизнь.
Вот покой, в котором они с Настасьей в первый раз предались счастью любви, вот горница, где шумели буйные пиры, а вот спальня с дощатыми полатями – будто только вчера дом этот был полон гостей, а вокруг цвели сады и зеленели рощи.
Накатило, охватило душу горькое отчаяние, но на смену ему быстро пришла тихая печаль, ходил неторопливо Ярослав по пустому терему, вздыхал грустно, вспоминал былое.
Ноги будто сами собой понесли его вниз, в просторный подвал. Держа в руке факел, с изумлением некоторым смотрел Ярослав на пучки трав, развешанные на стенах, на сосуды с зельями, на многочисленные коренья, разложенные в строгом порядке.
«Выходит, не выдумка это людская, не слух пустой. Ведуницей была Настя!» – подумал он вдруг.
Вот почему порой он не понимал своего состояния, вот почему так почасту кружилась у него голова после того, как подносила ему с загадочной улыбкой Настасья очередную чару с «целебным снадобьем»! Травами этими да настоями заставляла его сия колдунья забывать о делах державных, усиливала его любовь к ней, неприметно подавляла его волю, делала его податливым, покорным, послушным!
Неприятно стало на душе, решил Ярослав, что никогда более не вернётся он в этот заброшенный терем. Не станет его восстанавливать, не назначит управителя, не наполнит холопами, просто забудет о его существовании.
С того дня, с того часа даже и скорбь, и боль его как-то притупились, словно бы отдалились от него, лишь изредка напоминая о минувших летах, которые уже, увы, было не вернуть.
Дома ждала князя радость. Молодая Анастасия Ярославна утром тринадцатого числа родила дочь. Служанка-лучанка вынесла ему на погляд маленький завёрнутый в одеяльце свёрток. На Ярослава уставились два больших чёрных, как у матери, глаза, розовое личико скуксилось, дочка громко заплакала, задёргалась. Осмомысл прижал её к груди, осторожно поцеловал. После прошёл в опочивальню, встал на колени, благодаря Богородицу и вместе с ней юную жену свою за столь необходимую ему сейчас радость. Княгиня, слабая ещё, но счастливая, приподнялась на постели, унизанной перстнями дланью провела по его седеющим волосам, тихо рассмеялась.
– Вот, дочку и хотела. Сын-то у тя уже есь.
От слов её становилось на душе спокойно, тепло, сгорели, унеслись в океан прошлого страсти, уходили в туман прожитых лет беды и творившие их люди, с которыми сталкивала его в разное время судьба.
– Надо выбрать дочери имя. Окрестим, пускай растёт, – сухо промолвил Ярослав.
Девочку помыли в корытце, перепеленали, поместили в зыбку, стали качать, успокаивая. Княгиня с радостным блеском в глазах умилённо взирала на своё чадо. Глядя на неё, заулыбался и Ярослав.
– Матерью крёстной пусть будет Ингреда. Хочу, чтобы она. Она добрая, – сказала Анастасия. – А крёстного сам назовёшь, кого хочешь. Выбери из своих ближних мужей. Может, уже порешил?
– Думаю, Яволод Кормилитич будет нашей дщери крёстным отцом достойным. Верно он мне службу сослужил. Хоть и молод, но умом сверстен, – промолвил Осмомысл.
– Он хитрый. Не люблю хитрых. Может, лучше кого из отцовых бояр? – осторожно посоветовала молодая княгиня.
