– Ну и пусть хитрый. Зато теперь вроде как к семье нашей причислен будет. Ты пойми, нам с такими, как он, жить.
Княгиня в конце концов согласилась с его доводами. Лежала она на пуховой постели, две тугие иссиня-чёрные косы покоились на подушке, она счастливо улыбалась, мечтательно закатывала глаза. Всё вокруг напоминало ей наполненный яркими красками весёлый праздник.
Вскоре в покое появились ближние боярыни, среди них были и Оксана с Ингредой. Супруга Избигнева, облачённая в платье из дорогой ромейской парчи, держала в руках церковный календарь с датами поминовения святых.
Ярослав принял книгу из её морщинистых рук со вздутыми венами, раскрыл, отыскал нужную дату, сказал:
– Тринадцатое ноября – день святой Манефы мученицы. Вот в её честь и наречём нашу дочь.
– Манефа. Имя какое-то чудное. – Княгиня Анастасия капризно скривила губку. – Нет. Мне не по нраву.
– Чем плохо? Манефа Ярославна. Княжна галицкая.
– Ну еже токмо княжна! – Анастасия весело рассмеялась. – Ладно. Пускай по-твоему будет. Но второе, славянское, имя дадим ей – Вышеслава. Я так давно решила. В Луцк ныне гонца скорого снаряди. Чтоб батюшка мой и братья сведали о радости нашей. И в Туров, ко князю Святополку Юрьичу. Он ить меня, почитай, за тя сосватал.
…Ночью супруги легли в постель, только когда убедились, что новорожденная дочь заснула и спокойно дышит, а при ней неотлучно находятся две бдительные служанки.
Мерцала на ставнике лампада. Молодая жена с приглушённым смехом щекотала Ярославу грудь и пальчиком с острым ноготком наматывала в колечки густо растущие у него на груди волосы. Потом она вдруг спросила:
– Князь! А ты ту, мать Олега, часто вспоминаешь?
– Бывает. Много лет её знал.
– Ты любил её, правда? Сильно любил? Даже жену прогнал.
– Да, любил. Но Ольгу я не гнал никуда. Она сама… Сама во всех своих бедах и мытарствах виновна. Что теперь о ней?
– И вправду. А скажи, меня ты любишь? Или…
– Никаких «или»! – оборвал её поцелуем в уста Осмомысл. – Спи давай. Нельзя нам пока с тобою…
Княгиня умолкла, успокоилась. Вскоре до ушей Ярослава донеслось её ровное мерное дыхание. На душе стало спокойно, тихо. Весь огромный княжеский терем погрузился в безмолвие, только где-то за воротами прохаживалась стража, слышались удары деревянного била[212]. За окном густыми хлопьями валил первый предзимний снег.
О том, что его хочет видеть некая неведомая нищенка, которая не говорит ни слова по-русски, Ярославу доложил пан Гневош.
– В лохмотьях, вши по ней скачут. И шо надобно? – изумлялся начальник придворной стражи. – Второй день околачивается.
– Покличь. Может, что важное. Хотя… – Ярослав оглядел чистенькую, светлую горницу, стараниями луцких холопок княгини тщательно вымытую и прибранную, и решил иначе: – Лучше сам я в сени выйду. Сказываешь, завшивела. И на каком же языке она с тобою говорила?
– По-гречески вроде лопотала. Ну да больше по тому, как перстами двигала, уразумели мы кое-что. – Гневош недовольно крутил широкий вислый ус. – Может, прогнать её к чёрту! Мало всякого сброду, что ли, тут в Галиче отирается!
– Погоди. Погляжу, потолкую. Прогнать всегда успеем.
…В тёмной каморе на сенях потрескивала печь. Жёнка, вся дрожащая от холода, одетая в лохмотья, приняла из княжеских рук чару со сбитнем, долго и жадно пила. Затем она шумно высморкалась в подол, поправила сбившиеся на чело курчавые волосы и начала говорить, быстро, взахлёб, отчаянно размахивая руками. Только и ходили перед лицом Ярослава её красные длани с долгими перстами.
«А вшей напрасно Гневош приплёл. Не столь грязная она. И пальцы тонкие и холёные. Не простая баба, землю не пахала никогда», – думал князь, с любопытством взирая на неё и слушая живую греческую молвь.
Он узнал, что зовут эту жёнку Марией, что раньше она жила в Фессалониках и что давно знает некоего евнуха Птеригионита. Во всех подробностях рассказала гречанка, как евнух отравил архонта Ивана, а после явился к ней и заставил уехать в страну угров. Там она должна была совратить короля Иштвана, и ей удалось это сделать. С тех пор прошло почти семь лет, многое забылось, у неё появился сын, но проклятый евнух снова добрался до неё и велел под страхом смерти подложить в питьё королю пару каких-то подозрительных горошин. Она сделала так, а наутро следующего дня люди Птеригионита, два здоровых скопца, велели ей с сыном немедля собрать вещи и следовать за собой. Они перебрались по мосту из связанных ладей через клокочущий Дунай, по свирепо воющей пуште доехали до Унгвара, затем одолели перевал в Горбах. Ночью у привала она услыхала, как один из скопцов предложил убить её и сына. И тогда она решила бежать, бросить всё и уносить ноги. Она слышала, что архонт Ярослав добр и справедлив. У него она ищет спасения и защиты от преследований злобного Птеригионита. Да, она совершила преступление, но это он, евнух проклятый, заставил её отравить короля угров. А в смерти архонта Ивана она невиновна вовсе. Просто оказалась рядом с ним в ту роковую ночь.
Ярослав молчал, кусая губы. Наконец поднял голову, спросил Марию по-гречески:
