«Господи, старуха совсем! А ведь младше меня, верно, лет на пять. Серьги экие златые в ушах, с самоцветами. Видно, не бедствует. Моя жена серебряные носит, а эта… вся во злате щеголяет! И что ей сказать, как поступить?! Впрочем, что делать, знаю. А вот как говорить теперь, после всего случившегося?»
Они снова молчали, снова смотрели друг на друга враждебно. Наконец Фружина шевельнулась, зашуршала парчой.
– В поруб меня бросишь? Бросай! Сына не трожь!
– Хорошо. Его не трону. Отпущу. Пускай едет, куда вздумает. Но на Галичине обоим вам места нету!
Сказав это, резко поднялся Ярослав с лавки. Кликнул тысяцкого Филиппа Молибогича, Семьюнку, гридней, велел увести пленницу в уготованный ей утлый покой на задворках терема. На прощание процедил сквозь зубы, бросил гордой женщине в лицо:
– Скорой встречи ожидай. С ещё одним сыном своим, с королём Белой! Ждёт он тебя, не дождётся! Обещает за тебя заплатить!
Фружина шатнулась от неожиданности.
– Ты не посмеешь! – воскликнула она. – Это низко! Это мерзко! Ты – князь, а поступаешь, как еврейский меняла!
– Ты посмела унизить мою дочь! – грозно прорычал в ответ Осмомысл.
Филипп Молибогич и Семьюнко обеспокоенно переглянулись. Таким, исполненным лютой ненависти, своего обычно сдержанного князя они не видели ни разу, даже в часы и дни, когда вынашивал он планы мести боярам, погубившим незабвенную дочь Чагра.
Не ведали приближённые Ярослава, сколь тяжко далось ему это решение, сколько бессонных ночей провёл он, размышляя, как быть. Он не хотел вражды с Белой и его ромейскими покровителями, но и боялся чрезмерного усиления базилевса Мануила. В конце концов победили в душе прежние обиды и именно они охватили его душу в мгновения, когда вынес он надменной дочери Мстислава Великого свой приговор.
…Её увезут, позорно, в цепях, доставят в Эстергом к улыбающемуся Беле и его чахлой, но умной жене Агнессе Антиохийской, которая сразу же подскажет мужу отправить беспокойную мать в дальний монастырь в Браничево, на самую границу с империей ромеев. И ещё она посоветует ответить Ярославу любезностью на любезность – отдать в его руки старого крамольника Зеремея.
– А сына Зеремея отпусти, – шёпотом наставляла Агнесса супруга, лёжа рядом с ним ночью в постели. – Князь Ярослав твоего брата Гезу отпустил, не выдал тебе. Поступай, как он. Он – умный. Правильно всё делает. Учись у него.
– Да меня наш разлюбезный базилевс Мануил всему этому уже выучил, – усмехался в ответ Бела. – Ты права. Так я и поступлю.
– А у нас будет ребёнок, – тихо шепнула Агнесса. – Давно хотела тебе сказать. Ты теперь – король, и если у меня родится сын, то он тоже станет королём, тебе вослед.
Бела равнодушно расцеловал нелюбимую жену в маленькое кукольное личико, сплошь покрытое белилами, и со скрытым отвращением посмотрел, как она некрасиво морщит свой длинный нос и кривит губы. Но она, именно она была ему нужна на брачном ложе. И он снова целовал и обнимал её костлявое тело.
…Агнесса родит сына, которого назовут Имре, или Эммерихом, на немецкий лад. И будет ему суждено править в земле угров, но случится то намного позже времени нашего рассказа.
Свирепый буран засыпал снегом пути, выл, визжал в ушах, свистел яростно, стойно былинный Соловей-разбойник. Конь, усталый, с запавшими боками, с превеликим трудом передвигался по зимней степи. Весь в снегу, одинокий вершник беспрерывно понукал его, ударял боднями, подгонял хлыстом. Не было видно ни зги, один снег клубами подымался над равниной, колол лицо, застил глаза. Всадник отчаянно всматривался вперёд, но ничего не видел. Вроде двигался он правильно, пересёк Стугну, далее держал путь строго на полдень. По его расчётам, вскоре он должен был оказаться возле Торческа, расположенного на узенькой, скованной льдом речушке Гороховице. Но проклятый буран замёл все дороги, и теперь ему, вероятно, предстоит замёрзнуть здесь, посреди по-волчьи воющей вьюги.
И всё-таки надо было ехать. Конь медленно, шатаясь, но шёл вперёд, одолевал снежные сугробы, и вершник, стиснув до крови уста, всё смотрел и смотрел вдаль, питая надежду увидеть там, посреди буйства бешеной стихии, долгожданный вал, соединяющий две крепости.
Ему повезло, он и сам не заметил, как упёрся в неожиданно выросшую перед ним крутую снежную гору. Это был тот самый длинный торческий вал, было спасение. Круто повернув скакуна влево, всадник поехал вдоль вала. Вскоре глазам его открылась дубовая крепость, кажется, восточная, которая с Детинцем, церковью и княжьим двором. Да, вот различает он сквозь белую пелену ворота, обитые листами меди, видит выглядывающую из-за стены церковную главу-луковицу. Вершник слабо улыбается; стянув зубами с руки заснеженную меховую рукавицу, кладёт крест.
«Свечку надобно поставить святому Николаю-Угоднику. Уберёг, вывел на верную дорогу!» – простучала в голове мысль.
Встречь ему спешила городская стража.
