На Руси любой княжич получал при появлении своём на свет родовое имя в честь кого-нибудь из предков. Второе имя давалось ему при крещении и называлось крестильным. Так и жил он с двумя именами, но родовое, языческое, славянское, было главным, первым. Имя это обязывало быть похожим на пращура, побуждало следовать его примеру, поступать, как поступал он. Пращуром сим был для Осмомысла киевский князь Ярослав Мудрый. Более ста лет минуло, как сёк предок его на Альте буйных печенегов, как строил и укреплял города, селил на берегах Роси пленных торков, раздвигал границы Руси на запад, отбивая у алчных ляхов червенские города – Белз, Перемышль, Свиноград. Городок сторожевой на Сане так и назван был в его честь Ярославом. Доныне стоит сей городок, крепко затворяет он ворота Галичины от жадной шляхты.
Адельгейде вынесли показать крохотную Манефу, также познакомилась она и с шестилетним Олегом. Мальчик смотрел на женщин хмуро, исподлобья и смягчился только, когда гостья подарила ему игрушку – маленькую, обшитую шерстью деревянную собачку с глазами-стёклышками.
Многие придворные боярыни, замечал Осмомысл, стали подражать королеве в одеждах. Адельгейда всегда носила две туники, нижняя, называемая «котт», имела длинные и узкие рукава, украшенные узорами, и доходила до пят. Верхняя туника – сюрко, была покороче, рукава у ней были широкие и короткие, а в летнюю пору надевала чешская королева сюрко и вовсе без рукавов. Сюрко чаще всего были у неё из шерстяных тканей, хотя иногда предпочитала она плотный драгоценный шёлк. Головной платок Адельгейда обматывала вокруг головы вплотную к подбородку, так, что один конец его падал на плечо или на грудь.
– Такие одежды дам приняты сейчас в Германии и в Италии, – говорила королева своим собеседницам.
Вскоре Ярослав заметил, что его княгиня тоже начала носить сюрко без рукавов и завязывать на голове плат, как высокородная гостья, за ней вослед так же одеваться стали некоторые молодые жёнки, приехавшие с Ярославной из Луцка, а кроме них юная Порфинья и даже Ингреда. Двое последних почти всегда сопровождали молодую княгиню. Оксана – та держалась немного в стороне, равно как и супруг её, Семьюнко Изденьевич. Хоть и был Семьюнко приближён к Осмомыслу, но стоял как-то особняком. Прежде чем делиться с ним важными мыслями, всякий раз следовало хорошенько подумать.
В галицком Детинце наконец-то окончили строительство храма в честь святого Пантелеймона – небесного покровителя князя. Красиво белела камнем новенькая церковь на фоне голубого неба, светились, отливая серебром, свинцовые купола. Церковь эту мыслил Ярослав сделать не домовой, каким был Спасский собор, но прежде всего предназначалась она для тех, кто жил на Горе, внутри Детинца. А проживали тут в основном его, Осмомысла, ближники.
Избигнев поставил новый дом тоже в Детинце, полюбилось ему место на пригорке близ южной крепостной стены. Красив был деревянный терем, расписали его киноварью и изузорили затейливыми резьбовыми рисунками нанятые в Суздальской земле добрые мастера. Издали глянешь – картинка какая-то лубочная, а не терем. Зато вблизи видно – и велик, и просторен, и удобен для жилья. Башенки по краям, сени высокие, крыльцо из зелёного камня. Даже Ингреда, и та при виде новых хором как будто похорошела, стала более улыбчивой, не раз слышал Ярослав её смех, когда гуляла она со княгиней и маленькой Манефой в княжеском саду.
Королеву Адельгейду поражал огромный собор Успения.
– Помнишь, была я у тебя в гостях, князь, когда собор сей токмо выстроили вы? И тогда, и топерича хожу, гляжу, наглядеться не могу. Экая громада! Хоры высокие, столпы морморяные, лестницы витые, крестильня! Зиждителя покажи мне, кто всё сие разместил столь искусно.
Ярослав подводил к ней старенького, сухого армянина Ашота. Зиждитель в последнее время жаловался на боли в ногах и ходил, опираясь на толстую сучковатую палку. Седая курчавая борода его непослушно торчала в стороны, развевалась на ветру.
Восхищённая Адельгейда щедро одарила мастера мешочком с золотыми монетами.
Пиры Ярослав учинял теперь редко и только по необходимости для других. Не жаловал он и раньше шумные застолья, ныне же и вовсе хотел бы от них отказаться, но приходилось – того требовал старый языческий ещё обычай. На пирах веселилась молодшая дружина, играли на гуслях сладкогласые песняры, со звоном вздымали чары ближние бояре. Осмомысл сидел во главе стола, натянуто улыбался и ждал, когда же наконец наступит вечер, ночь и все приглашённые бояре и отроки разойдутся по своим покоям. Он любил тишину, любил книжное чтение, любил мир. Свою землю он укрепил, вообще же на Руси мира не было. Недалече был стольный Киев, и возле восточных рубежей цветущей Галичины кипели ратные страсти.
В один из дней в разгар жаркого лета пожаловал к Ярославу неожиданный гость.
