Днём двадцатого декабря они все снова собрались в соборе Софии. Ярослав Изяславич, в кафтане дорогой царьградской парчи, в шапке с драгоценными каменьями, был торжественно посажен на великий стол. Митрополит Михаил по обычаю благословил его. Растерянный, жалкий, беспомощный, князь Луцкий нелепо озирался по сторонам, словно ища поддержки, и только встретившись глазами с Осмомыслом, немного успокоился и принял надменный, гордый вид.
– Хряк надутый! – шепнул кто-то из стоящих на хорах киевских бояр.
– И кого ж вы посадили нам на стол?! – тихо выговаривал на ухо Избигневу Нестор Бориславич. – Поверь мне, и двух лет не просидит сей!
– Тако нать! – хмурясь, одёрнул боярина Ивачич.
«Прав был Пётр, когда баил о Ярославе Галицком! – вспомнил, досадливо прикусив губу, Нестор давнюю толковню с братом. – Свово подручного мыслит в Киеве держать. Вот и посадил. Уж Рюрик-то получше был бы».
Такие же тихие разговоры велись и в кафизме[222], где собрались княгини и боярыни.
Анастасия Ярославна досадовала, слыша, как шепчутся меж собой Рюрикова княгиня Анна Юрьевна и рязанка Федосья Глебовна, супруга Мстислава. Молоденькая Федосья, едва сдерживая смех, прыскала в кулачок, глядя на напыщенного Ярослава Изяславича, а Анна недовольно ворчала:
– Вот, посадили ентого на свою голову. И о чём думали всю нощь! Галицкий князь, конечно! Повсюду ратников своих расставил, прохода несть! В его воле ныне ходим все!
…Но кто бы там что ни говорил, а дело было сделано. Уже следующим утром галицкая рать двинулась в обратный путь. Осмомысл спешил, Рождество и Святки он привык проводить дома, в Галиче. Хоть на несколько дней, но хотелось отвлечься от княжеских забот, побыть в кругу семьи, с малыми детьми, с женой, ощутить себя не князем, а простым христианином, простым смертным, окунуться с головой в светлый праздник с гаданиями, ряжеными, с беззаботным смехом, с огненным колесом-коловоротом.
Усталый после напряжённых трудов, князь удобно устроился на лавке в возке, возле походной печки, накрылся тёплой медвежьей шкурой и провалился в сон.
Старый боярин Лях почил в Бозе как раз перед Рождеством. Схоронили его в ограде одной из деревянных одноглавых православных церквушек, каких в ту пору в польском Люблине было великое множество.
Собрались в отцовом доме все трое братьев – Кормилитичей. Сидели за крытым белой скатертью дубовым столом, поминали покойного родителя, роняли скупые слёзы.
– Прав батюшка был. Всё верно сказывал, – вздыхал Яволод. – Содеяли по совету его, и вот: мы с тобою, Ярополче, топерича в чести у князя Галицкого, ты же, Володислав, волости небедные под Перемышлем получил. Ведал, всё ведал отец наш, знал, как нам поступить. Мыслю, и отныне мы заветам его следовать должны.
Володислав грустно усмехнулся.
– Тебе хорошо, видать, живётся у князя под боком, – промолвил он с издёвкой. – А мне что досталось? Волости, баишь? Да, волости. Да, в лохмотьях не хаживаю. Да токмо невелики те волости. Два села больших, ну, деревенька ещё с мельницей-ветряком, угодье небольшое для ловов – вот тебе и всё богатство. А вы бы поглядели, братья, сколько земли у тех же Гарбузовичей! Али у Избигнева Ивачича! У Молибогичей! Вот они – да, бояре ближние, в мехах все ходят, в парче ромейской. Яко князи, мало чем отличимы. Не мы с тобой! Вспомни, Яволод, как порты у нас с тобою одни на двоих были. Али яко ты, Ярополче, босоногий бегал да силками курей ловил нам на обед. Не, братья, не тако мы живём!
– Не всё сразу даётся, Володислав. Мне вот князь несколько деревенек отдал, Зеремеевых бывших, – хмурясь, возразил ему Яволод. – Да за Порфиньей ещё дворы числились.
– Ох, брате, брате! Да уразумей ты: князь-то ить невечен. Немолод, чай, уже. Помрёт коли, сядет другой кто на стол еговый да обратно те деревеньки Зеремеичу отдаст, что тогда деять будешь?
– Дак я вот и хочу, чтоб не было такого. Служу, стараюсь, чтоб приметили мя, чтоб и при новом князе в думе сиживать!
– В думе?! – передразнил брата Володислав. – Тамо знаешь, сколь охотников посидеть!
– Не пойму никак, чем ты недоволен? – Яволод развёл руками. – Князь тебя простил за дела лихие. Живи себе, не тужи, как говорится. Али, может, тоже думаешь как ни то на княж двор устроиться?
– На княж двор? – Володислав хитровато прищурился. – А что ж? Оно мочно. Давай тако содеем. Я к тебе, Яволод, нынче же в Галич погостить приеду. Ну а тамо поглядим.
Он лукаво подмигнул и улыбнулся братьям.
Яволод перевёл разговор на иное. Стали обсуждать польские дела.
– Прошлым летом померла княгиня Елена Ростиславна, сестра двухродная Ярославова, – напомнил Яволод. – Чад так и не нарожала мужу свому. Вельми скорбел князь наш. Любил её. Следом и супруг её, Болеслав, почил. Нынче брат Болеславов, Мешко, занял стол краковский. Токмо недолюбливает его шляхта – крут! Притесняет можновладцев[223] ляшских. Хотят многие в Польше на столе у ся меньшого его братца видеть, Казимира. Колгота во князьях ляшских.
– К чему то ты нам баишь? – спросил Володислав. – То мы сами ведаем. Колгота – оно лихо, конечно, но нам-то что?
