На крытой рядном лавке в светлой горнице большого выстроенного вновь терема тихо умирал боярин Избигнев Ивачич. Долгая борода его спуталась и свисала клочьями, исхудавшее морщинистое, как у старца глубокого, лицо было мертвенно-бледным. Одолевали Избигнева хворости, тяжкие старые раны медленно, но сводили его в могилу. Внутри всё горело, словно огнь адский растекался по жилам. Давно не вставал боярин с лавки, днями лежал, мучился, метался, впадая в забытьё. Порою боль отпускала, взор яснел, он звал к себе жену, сына, юную невестку, рассказывал кратко что-нибудь из прежней своей жизни, вспоминал поездки по городам и землям, а иной раз просил почитать из Евангелия или пророков. Потом боль снова стискивала его, приступала, овладевала истерзанной плотью, и тогда снова начинались мучения.
Ингреда выплакала себе глаза. Тихая, поникшая, часами просиживала она у мужнего ложа. Она уже твёрдо решила: как только овдовеет, пострижётся в монахини, уйдёт из мира. Без него, возлюбленного своего, жизнь ей не мила. Она посвятит себя молитвам, беседам с Господом, а имение своё раздаст нищим.
…В то утро Избигнев почуял, что всё, настаёт его смертный час. Велел слабым голосом послать за попом – собороваться, а также просил немедля известить князя Ярослава – хотел проститься с тем, кому служил и кому был многие годы верным сподвижником и другом.
…Осмомысл присел на край лавки перед изголовьем умирающего. Сброшена с головы шапка, скинут кожух – в одном кафтане простеньком сидел князь, скорбно тупя очи. Он смахнул со щеки непрошеную слезу и слушал жаркий шёпот иссушённых уст друга.
– Ты, княже… Прости, коли не прав в чём был… Служил тебе… верой и правдой… Вот… помирать пришла пора… Ни о чём не жалею… Всё сотворил, как хотел… Жену мою не обидь… И другим в обиду не давай… Прошу тя.
– Не обижу, друже. А тебе… Спаси душу твою Бог там, на небеси. На этом же свете прожил ты жизнь свою честно и по-доброму. Никаких обид на тебя ни у меня, ни у иных людей нет.
– То добре, княже. – По устам умирающего скользнула слабая улыбка. – Прощай же!
– Прощай и ты, Избигнев!
Как только вышел Ярослав в сени, ком подкатил к его горлу. Не выдержав, князь разрыдался, словно ребёнок, закрыв рукавом лицо.
Едва успел сойти он с крыльца, как выбежал вослед ему молодой челядинец.
– Скончался боярин Избигнев! – возгласил он громко, со скорбью в голосе.
Поднялась в тереме боярском суматоха, раздался громкий плач.
Осмомысл долго стоял посреди двора, не в силах двинуться с места, затем наконец шевельнулся, одолел оцепенение и боль и медленно, взяв коня за повод, пешим побрёл через ворота на улицу. Ветер трепал разгорячённое лицо, разметал плащ-мятелию, шевелил седеющую узкую бороду.
Друга не было, а дела – тяжкие, большие и малые – оставались, где-то кипели страсти, сам терем княжой наполнен был лукавым злым шепотком.
Всё было, как прежде – ели кривые шумели на гребнях Горбов, купцы спешили по Угорскому и Киевскому шляхам, служба шла в соборе и церквах, бухали молоты в кузнях. А его не было. Горька и невосполнима была утрата. Вспоминал Ярослав, как впервые встретился он с Избигневом, как плавали они на лодке через Днестр и жгли костёр на Золотой Липе. И как потом ездили во Владимир, как в Зимине встретил Избигнев свою Ингреду. И как провалился он в Брынские леса, отыскивая жену и сына, как воротился потом, как без памяти, в ранах тяжких привезли его от Башкорда.
В одно мгновение пронеслась в памяти вся жизнь. Долгая, но короткая, то текущая медленной рекой, то вдруг беснующаяся в бурунах, наполненная яркими страстями.
Прошла – и нет её. Только память единая осталась о былых деяниях, мирных и ратных.
…С трудом отвлёкся Осмомысл от тоски и горя. Жизнь земная его продолжалась. В хоромах глянул на себя в медное зеркало – вроде ещё ничего, не так стар. Пятьдесят пять лет нынче стукнуло – срок для князя немалый. Из них двадцать семь княжит он на Галичине. Довольно прилично, никто из нынешних владетелей столько лет в одной волости не сиживал. Слов нет, укрепил он свою землю и от недругов её оберёг. Одного лишь не хватало ему – сильной руки, в которую можно бы было на исходе земных лет вложить поводья бешеного необъезженного коня, имя коему – власть.
…В Галич на похороны Избигнева приехали снова киевские бояре Пётр и Нестор. И, как и следовало, снова состоялась у Осмомысла с ними важная беседа. Нестор, с красными от слёз глазами, говорил мало, чувствовалось, что он сильно скорбит. Разговор брата с князем поддерживал он изредка и неохотно. Пётр, напротив, говорил много и по делу. Махнув рукой, промолвил решительно, словно сплеча рубя:
