– Тут хозяйства крепкие, сёла богатые, – отозвался бывший с князем Семьюнко. – Вот те, что ты мне дал, под Кучельмином, тамо хуже: и земля – камень один, и не хаты, но мазанки токмо глинобитные. Бедный народ. Топят по-чёрному.
– Хватит тебе прибедняться, – с добродушной улыбкой, но твёрдо осадил его князь. – Поскачем-ка лучше чрез брод, поглядим да молока парного испросим. Пить хочется. Жара.
Небольшой конный отряд, вспенив воду, миновал брод и быстро вынесся на угор перед селом.
– Всё хутора, усадьбы. Прав ты, княже. Житьи тут обретаются, – промолвил молодой сын Филиппа Молибогича.
– У многих и свои холопы есь, – добавил другой отрок.
Они слезли с коней и подошли к ближайшей хате. Из-за плетня отчаянно залаяла собака. Во двор выбежали гурьбой дети мал мала меньше, за ними вослед показалась хозяйка в белом плате на голове и полотняном саяне. Рядом с дверью Ярослав заметил приготовленные горбуши – видно, собирались хозяева косить траву на прилегающем к Жванчику широком лугу, на котором белели рубахи крестьян.
Увидев дорогие одежды отроков, женщина обомлела, но справилась с собой и заулыбалась. У Ярослава дрогнуло сердце. Улыбку сию узнал бы он из тысячи.
Она вынесла и подала ему крынку с парным молоком. Сделав несколько глотков, князь передал молоко Семьюнке, а сам прошёл во двор, будто бы с любопытством рассматривая хозяйственные постройки.
– Фотинья! – шепнули чуть слышно, словно бы сами собой, уста. – Не ведал, что тя встречу! Как ты тут?
– И я не ждала тя узреть, княже! – ответила женщина.
Он смотрел на неё неотрывно, с нежностью. Тот же рот, тот же смешной носик-шарик, те же глаза серые, исполненные лёгкого лукавства. Только станом стала пошире да шрамик маленький у виска.
– Как же ты тут? Как живёшь?
– Да хорошо живу. Муж есь, мужик добрый, работящий, чада вон. Пятеро уж. Две дочки, три сына. Крепкое у нас хозяйство. Холопы свои есь. На Рождество в Галич приезжала, дак все за боярыню принимали. А что? И плат зендяни бухарской имею, и сукна разноличные. Говорю же, добре живём. Ну, да и ты, слыхала, не скучаешь. Княгиня, дочка.
Фотинья звонко рассмеялась, по привычке уткнув в ладонь носик.
– Не жалеешь, что ушла от меня тогда? – спросил, хмурясь, Ярослав.
Вмиг отринув свою весёлость, затрясла Фотинья головой в повойнике.
– Сказывала ж тогда, княже! Разные мы! Ты – князь, тебе княгиня нужна, не я – девка простая, разбитная! Утешила я тя, пожалела, а как утолил ты скорбь, управился с горем своим – дак на что я те более!
– А если… люба ты мне?
– Нет, княже! – Уста женщины тронула улыбка. – Ты одну её любил, Чагровну. Более никого. Тако ить?
– Да, – хрипло выдавил из себя Ярослав.
– И не любовь те надобна была, но княгиня. Такая, чтоб ровнею те была. Вот и сыскал ты её, молодку красную, в теремах высоких вскормленную, и успокоился.
– Права ты… прости, что начал толковню енту. Может, тебе надо что? Ну, зерна там, муки, сена? Может, конь нужен добрый?
– Ничего не надобно, княже. Всего хватает. Говорю ж: справно мы живём. Драную ту шубейку выбросила давно, и рукавички рваные тож. Помнишь, как хаживала?
Она снова рассмеялась, звонко и легко. Сам не зная зачем, Ярослав обхватил её и горячо, страстно расцеловал в румяные щёки.
– Спаси тебя Бог, Фотиньюшка! – сказал ей, снова глядя в серые с лукавинкой глаза.
– Ступай, княже! Вон отроки твои тя ждут! – промолвила Фотинья.
Она тихонько пихнула его в бок кулачком, отодвигая от себя…
– Добрая тут хозяйка. Щедрая, не скупая. Всех молоком угостила, – сказал, когда они отошли от дома к полю, сын Филиппа Молибогича.
– И собою красна. Яко цветок, – добавил другой отрок.
– Красотою, яко солнце, брызжет, – добавил третий. – Такую б на постель!
– Довольно вам! – строгим голосом оборвал пустые разговоры Семьюнко (он-то прекрасно знал, кто такая Фотинья). – Хоть бы при князе языки попридержали за зубами!
Сев на коней, поскакали князь и отроки, огибая луга и пажити, в сторону видных за рекой стен Хотина.
В год 1180 от Рождества Христова немало событий произошло на Руси и в сопредельных с нею землях. На князей напал словно мор некий – умирали старые и молодые, без причины вроде или после тяжкой болезни. Из четверых Ростиславичей в живых осталось лишь двое. Летом, в июне, неожиданно разболелся и почил на княжении в Новгороде Великом Мстислав, тот самый, который держал героическую оборону в Вышгороде шесть лет назад. Вслед за ним окончил земные дни свои старший из братьев, Роман, будучи князем в Смоленске. Стол его наследовал Давид, в то время как Рюрик, урядившись с киевскими боярами, занял областные города вокруг стольного – Вручий, Белгород, тот же Вышгород. Сам Киев достался Святославу Всеволодовичу, молодший брат его, Ярослав, перешёл на княжение в Чернигов, тогда как двоюродник их, зять Осмомысла, Игорь Святославич, обосновался после внезапной кончины старшего своего брата, Олега, в Новгороде-Северском.
