Сама княжна была не в дорогой закрытой одежде, а в лёгком халатике алого серского шёлка, ноги её обуты были в матерчатые домашние тапочки на босу ногу, распущенные густые волосы перехватывал золотой обруч.
– Что, трофеи воинские привёз, боярин? Выкуп дали тебе за пленных? – спросила она. – То добре.
Повелительным жестом она велела челядинке выйти.
– Ты садись, – указала Болеслава на лавку. – Расскажешь мне всё по порядку. Вот с той поры, как мы с тобою расстались тогда, на дороге. Про сечу, про то, как одолели вы ворогов, как полон ты взял.
Володислав, сперва волнуясь, но затем заставив себя успокоиться, подробно изложил все события похода. Княжна слушала со вниманием, не перебив его ни разу. Тонкими пальчиками перебирала она монисто, которое Кормилитич захватил с собой из обоза.
Когда наконец закончил он свой рассказ, подняла она голову, вздохнула, слабая улыбка скользнула по её алым устам.
– Вот лежит к тебе душа, добр молодец, – неожиданно откровенно призналась она. – Ведаю про все плутни твои, слыхала о матери и отца твоего кознодействах, но… поделать не могу ничего. Пото и на дорогу тогда поехала, не спросясь никого, пото и ныне тя тут принимаю.
– А я тебя, как впервой углядел, так с той поры позабыть не могу, – сорвалось с уст Кормилитича. – Еже что и творил, то токмо из-за тебя, голубица.
– Вот видишь. – Болеслава встала, отдёрнула занавесь перед постелью. – Наше то ложе будет… Да, наше, – повторила она решительно. – И ничьё более. Владимира николи до себя тут не допускала. На что он мне, пьянь подзаборная? Ты мне нужен, ты, Кормилитич! Робёнка хочу я, сыночка. Чтоб наследовал он стол галицкий. Но не могу я в открытую тут с тобою! Надобно, чтоб Владимир… здесь, в Галиче был… отдамся ему пару раз по пьяни, чтоб думал – от его дети… А рожать я от тебя токмо буду… Грех? Да, грех! Но не больший ли грех от таких, как Владимир, уродцев на свет божий рожать?! Куда их потом?!
Она внезапно расплакалась, закрыв руками лицо. Володислав подскочил к ней, обнял, прижал к груди, стал страстно целовать – в щёки, в уста, в нос, зарылся лицом в каскад шелковистых волос.
Болеслава быстро пришла в себя, кулачками упёрлась ему в грудь, отодвинула от себя. Промолвила с мягкой улыбкой:
– Не сейчас, боярин. Сперва надо Владимира в Галич воротить. Чтоб простил его князь Ярослав. А се содеять непросто. Дай срок обдумать, что да как. Ведаешь, где ныне Владимир обретается?
– Нет, светлая княжна.
– Ну дак послушай топерича, что я тебе расскажу. Сперва сунулся князёк наш… – Болеслава презрительно наморщила остренький носик и фыркнула от неудовольствия. – Во Владимир-на-Волыни, к Роману Мстиславичу. А Роман и матушка еговая, княгиня Агнесса – давние друзья Осмомысла нашего. Не дал Роман Владимиру долго у ся быть, вышвырнул за врата градские, стойно пса приблудного. Поехал оттуда Владимир в Киев, к батюшке моему, да токмо не принял его у себя вовсе отец мой. Пришёл тогда Владимир к Ингварю Ярославичу Дорогобужскому, а тот князь ещё более трусливый, чем Роман. Тож выпроводил гостя незваного ни с чем. Далее в Турове побывал муженёк мой разлюбезный, у Святополка. Князь Святополк в бою ногу потерял, не до княжича ему было, не стал его у себя держать такожде, велел гнать прочь. И в Смоленске Давид князь то ж самое сотворил, разве что посоветовал Владимиру путь держать в Суздаль, к дяде Всеволоду Юрьевичу. Но и в Суздале места себе не обрёл несчастный Владимир. После приехал он в Путивль к сестрице своей – Евфросинье Ярославне. Ну, сестрица сердобольная оказалась, приняла у ся забулдыгу-братца, уговорила супруга свово, Игоря, ему не отказывать. Тако и живёт поныне княжич сей. Бают, пьёт по-прежнему. И, окромя Ефимыча верного, никто ему и служить не хощет.
Со вниманием выслушал Кормилитич рассказ Болеславы.
Княжна вздохнула:
– Вот думаю, что делать, как бысть. Ко князю ходила уже, и не раз. Да не слушает меня князь. Не иначе как в Путивль ехать надобно будет. Помог бы нам воротить Владимира князь Игорь.
Володислав, хмурясь, опустил голову. Потом поднял он на умолкшую княжну взор, промолвил внезапно:
– Ярослав ить мыслит Олегу стол галицкий завещать.
– Да мало ли что он там мыслит! – вспыхнула вдруг Болеслава. – Бояре галицкие не примут сына колдуньи! А власть князя Ярослава лишь летами жизни его ограничена.
– Но он ить, кажется, помирать покуда не намерен.
– Истинно глаголешь: покуда! Да токмо не вечен он. Я же хочу… Сперва именем Владимира править, а опосля сына моего… нашего сына на стол готовить… Пьяницу же сего али в поруб, али… Да бог весть… Может, отец, братья мне помогут!
– А Олега куда? – продолжал осторожничать Кормилитич.
– Сказала уже: не примут его бояре! – отрезала недовольно Болеслава. – И ты мне в том поможешь!
Володислав покорно склонил голову. Княжна тотчас сменила тон и вдруг мягко улыбнулась.
– Ты не кручинься, – прошелестел над ухом Кормилитича нежный голосок. – Всё у нас с тобою получится. Вот токмо мужа моего приблудного воротим, а тамо…
Глазами она указала на широкую постель.
