– Ты токмо двоих сгубил. Ну, Зеремей сам помер. Сын же еговый в Чернигове живёт себе и в ус не дует… Володислав Кормилитич – он такожде жив, да ещё у тя в чести…
– Кормилитичам… не доверяй… Скользкие они, и Володислав, и Яволод, – посоветовал Ярослав.
– Дак я вот с их и начну!
– Не смей! – вырвалось из уст Осмомысла. – Что, хочешь всей жизни моей труды изгубить!.. Мальчишка!.. Щенок!.. Али завещание исправлю… Отдам Галич Владимиру!
Он снова приподнялся на ложе и снова упал назад на мягкие пуховики.
– Да полно тебе! – Олег махнул рукой. – Не стану ничего супротив их творить.
– Ступай, – морщась от боли, выдавил из себя Ярослав. – И подумай, о чём я тебе говорил.
…Что он умрёт осенью, в том не было сомнений. Осенняя пора всегда наводила на него грусть, а порой даже какую-то тоску тяжкую, непостижимую разумом. Нет, он по-своему любил эту расцвеченную яркими красками пору, любил выезжать в Дибров лес или в Тисменицу, вкушать запахи прелой листвы, бродить по шуршащему жухлому ковру, следить за перелётными птицами в высоком небе, подставлять лицо живительным струям прохладного ветра. Но не объяснимая ничем тоска всякий раз охватывала душу, это была тоска по прошедшим прожитым летам, по молодости, по всему тому, что уже никогда к нему не возвратится.
Перед глазами возникала то яркая в своей сказочной красоте Настасья, улыбалась ему обворожительной колдовской улыбкой, то Фотинья лукаво строила глазки и, боясь рассмеяться, прикрывала ладошкой носик-шарик. Две женщины, которых он любил, но которые не стали ему жёнами. Так распорядился Всевышний, такова Его воля. И Ольгины насмешки и укоры должен был он, Ярослав, преодолеть, и гибель любимой, и расставанье с Фотиньей. В награду Господь послал ему на склоне жизни тихое счастье с луцкой княжной. Шестнадцать лет покоя в семье – чего лучшего мог он здесь желать? Вот если б ещё Олег оказался князем достойным!
Ярослав велел отнести себя в покой с иконой Богородицы. Долго смотрел он в лик Божьей Матери, пролил слезу, шепнул:
– Вот, матушка… Скоро с тобою свидимся.
…Заканчивался сентябрь. Ярославу становилось всё хуже. Понимая, что близит его смертный час, разослал он биричей по всем своим обширным владениям. Скликал бояр, посадников, священников соборных, настоятелей монастырей.
Вскоре наполнился княжеский дворец людьми, но вместо привычного многоголосого шума царила в нём напряжённая тишина. Осмомысл приказал облачить себя в парадные одежды и, опираясь на плечи двоих челядинцев, явился в горницу.
Стискивая уста от нестерпимой боли, рухнул он на обитый мягким бархатом столец. Старался держаться, несмотря на усиливающиеся приступы хворобы, не стонал, не вздыхал. Когда собрались в горнице приглашённые, произнёс он длинную витиеватую речь с заранее продуманным каждым словом, временами роняя горькую слезу:
– Вот, други, отхожу уже я от суетного этого света. Бог нас, князей, поставил владеть людьми и управлять, но не столько ради нашей власти, сколько для тягчайшего служения людям. Не вы мне, но я служил вам, служил Руси Червонной… Каждодневно упражнялся я в суде и в управлении… Должен был нуждающимся помогать, обидимых оборонять, виновных смирять и наказывать, чтобы большее зло от бесстрашия не возросло… И от клеветников вернейших мне старался я охранять, чтоб никого невинно не оболгали и недостойного не выхваляли. Ибо от всего этого немалый государству вред случается… Войско устраивал я так, чтобы земля и подданные все в безопасности от неприятелей были… Но ратных так содержать старался, чтобы, в мире будучи, должностей своих не забывали и обид никому не чинили… Старался я также, чтобы всякий человек мог хлеб иметь. Или службою, или торговлей, или ремеслом и работой. Подати распределял, чтобы дающие без плача и стенания их приносили и чтобы не оскудевали дома их… Смутителей и наветников не слушал я, клеветников же тайно, наедине обличал, запрещал впредь наушничать и многим многое прощал…
Трудно давались слова, едва сдерживал Ярослав готовые вырваться из груди стоны, одолевал разливающуюся по телу жгучую боль.
Продолжил, чуть передохнув:
– Но я как человек многие пороки имел и часто не мог с желаниями своими справиться. Бог же, как сердцевидец, ведает, чего я желал, но из-за слабости своей не исполнил. У вас же всех прошу я прощения, если кого обидел… Ибо нет мне времени каждого из вас удоволить… Однако, если кто на меня жалобу имеет, объявите. Может, смогу что сделать…
Молча выслушали князя собравшиеся в горнице. Тесно, жарко было в ней от множества людей. Кланяясь, выходили один за другим бояре, посадники, священники. Понимали они, что видят князя своего в последний раз…
Три дня вслед за тем, созывая народ на сени, Ярослав судил и рядил, хотя перед глазами всё плыло, видел он, как в тумане, а боль не отпускала, стискивала, мучила слабую плоть.
Наступил последний день сентября. Встать с постели Ярослав более не смог. Лежал, глядел с тоской в белый потолок, чуял: всё! Окончена земная жизнь.
Позвал княгиню, обоих сыновей, ближних бояр, епископа Стефана.
Объявил, не в силах поднять голову с подушек:
