– Что-то странно поёшь ты сегодня, Семьюнко, – отметил Ярослав. – С чужого голоса, полагаю. Ну, сказывай, что на уме у тебя.
Немного покоробленный догадкой Осмомысла, Красная Лисица тем не менее продолжил:
– Что, ежели оженить старшого, Василька? Невеста добрая на примете есть.
– Какая невеста? Паробку-то тринадцать лет всего.
– У князя Волынского Романа дщерь, Феодора. Вот и мыслю… – Семьюнко не договорил, выразительно уставившись на князя, с уст которого не сходила усмешка.
– Стало быть, Роман… Непрост, выходит, старший Мстиславич. Вроде, окромя ратного удальства, ничем покуда не прославился. Понятно, чего добивается. Вот помру я, а кончина моя не за горами, и вмешается тогда Роман в галицкие дела. Владимира, пьяницу сего, на стол посадит и будет за него править. Или что иное измыслит, покруче. Дочь же свою за Василька отдать хочет, чтоб поближе к вам, боярам, быть. Чрез дочь, может статься, и сам в княжеское кресло вскарабкаться порешит. Неужели не понял ты этого, Семьюнко? Ты мне ответь: кто тебя на эту мысль натолкнул? Не сам же ведь ты придумал.
Ярослав смотрел на друга своих детских лет вопросительно, в последних словах его сквозила лёгкая укоризна.
Красная Лисица не стал ничего скрывать и поведал о приезде Мирослава.
– Боярин волынский, от Романа, вчера ко мне заявился.
– Вот как. Что ж… – Осмомысл забарабанил пальцами по ручке стольца. – Скажи гостю своему, что заутре приму его. Ни да, ни нет, ничего не обещай. С Волынью ссориться нам ни к чему. А потом пошлю я во Владимир, к Роману, посла. Велю отмолвить: малы, мол, оба ещё – и Василько, и Феодора. Подождём.
– Может, не стоит зверя дразнить? – осторожно спросил Семьюнко. – Роман-то, бают, во гневе невоздержан. Бог весть что натворит.
– Мы же его гневать не будем. Не откажем ведь. А дальше – поживём, увидим.
Нечего было ответить, возразить на эти слова Красной Лисице. Понимал он, что готовит Ярослав в наследники себе Олега и не хочет, чтобы у Владимира появился сильный союзник.
– Ну что ж. – Сын Изденя поднялся с лавки и отвесил Осмомыслу поклон. – Пойду я, княже.
– Погоди. Ещё одно. Послом к Роману пусть зять твой, Стефан, едет. Грамоту ему выдам. Смекалистый парень, весь в отца. Надеюсь, дело сладит.
В зелёных глазах Семьюнки блеснула радость.
О том, что он умирает, Ярослав понял ещё летом. Внутри у него беспрестанно жгло, горело, сильные нестерпимые боли охватывали тело, да так, что непонятно даже было, в чём причина его недуга, что именно поражено болезнью.
За какой-нибудь месяц князь исхудал; ещё недавно довольно полный, превратился он в высохшего жалкого старика с густо изборождённым глубокими морщинами лицом.
Лечцы скрывали от него всю тяжесть хворобы[253], ободряли как могли, но слышал, прекрасно слышал Ярослав их тихий скорбный шепоток под дверью, замечал горестные вздохи Анастасии Ярославны, видел насупленные лица Олега, инока Тимофея, ближних бояр.
Да, жизнь заканчивалась. Что поделать, седьмой десяток идёт. Неплохо пожил он на белом свете. Чего только не было – и взлёты, и падения, и радостей испытал он немало, и тяжкие невзгоды претерпевал не один раз, и потери горькие случались.
Одну мечту, одно желание пронёс князь через годы – сделать родную Червонную Русь процветающей, сильной державой. Сокрушался же, тревожился сейчас, лёжа на смертном одре, о том, что хрупок мир, бренно величие земное, что всё созданное им может теперь пойти прахом. Олега учил, наставлял, но понимал: нет, не выйдет из сына Настасьи умный правитель.
Однажды скрутило его так, что подумал – всё, конец! Слабым голосом велел кликнуть Олега. Когда тонкостанный юноша, которому стукнуло уже двадцать лет, светловолосый, красивый, очень похожий на мать свою, явился перед отцовыми очами, стал Ярослав наставлять его, делая, наверное, последнюю отчаянную попытку вразумить, донести до сына то главное, что необходимо всякому владетелю.
– Вот, сынок… Помираю… – шептал он хриплым, прерывающимся голосом. – Ты… ты, главное, людей верных держись, слушайся их… Инок Тимофей… потом дядька твой… Ещё Стефан Избигневич… Отец его покойный… самым верным мне был… Воевода Тудорович… Ну, иные кто… Всех не исчислить… А с остальными… Отец мой так говорил: расколоть их надо… Чтоб друг на дружку… Понял?
Олег хмуро кивнул. Внезапно резко поднял он голову. Рот скривился от злости, серые Настасьины глаза полыхнули огнём.
– Они мать мою на костре сожгли! – твёрдо вымолвил он. – Да я их вмиг… перевешаю всех! Дабы неповадно которовать было!
– Что за глупость болтаешь?! – Осмомысл приподнялся на постели, но, ощутив резкий прилив боли в животе, тотчас бессильно рухнул обратно. – Тех, которые… Я с ними сам расправился… Одного повесил, а на другого врагов натравил… Тебе не надо грех на душу брать… И так нельзя вовсе – перевешать! Что, целыми родами?.. Иначе ведь найдутся родичи, мстить начнут… Кровью земля напитается… И во всём ты виноват будешь… Ты… Ибо начал сам первый… старые счёты вспомнил… Ибо ты – князь, глава… Вникни, сын, вникни…
Олег упрямо твердил своё:
