…Ударили по рукам. Тою же ночью позвал к себе в шатёр сын Серослава полкового попа, преданного себе человека, и велел писать на листе харатьи[165] подмётную грамоту, якобы от Осмомысла. По грамотке той выходило, будто велел князь Ярослав ему, Коснятину, стоять с войском под Вышгородом не более пяти дней, а затем возвращаться в Галич. К грамотке прикрепили поддельную княжескую печать, благо имелся у Коснятина на такие дела челядин-умелец.
Утром, с рассветом, приказал Серославич галичанам снимать осаду и готовить обоз.
Князь Мстислав, разгорячённый, гневный, сам прискакал к Коснятину в лагерь. Читая грамоту, он раздражённо раздувал ноздри. Наконец в сердцах отшвырнул харатью в сторону, окинул Коснятина испепеляющим взором, крикнул, захлёбываясь от негодования:
– Ты!.. Ты!.. Разберусь с тобою опосля! И со князем твоим!
Умчался прочь во главе бряцающей оружием и доспехами свиты грозный всадник, развевалось за спиной у него алое корзно, ярко блестел в солнечных лучах золочёный остроконечный шишак.
Коснятин облегчённо положил крест. Кажется, вышло. Ярославу он скажет что-нибудь, придумает. Соврёт, что не хотел зря губить ратников и что Мстислав всё время посылал галичан в самые опасные места боя, жалея свою дружину. Двести гривен на дороге не валяются – большой куш. Есть ради чего рисковать.
Скоро снялись галичане, оставили воинский стан под Вышгородом, ушли по дороге на Мунарёв. А ночью, когда отдыхал Коснятин в походном возке после «трудов праведных», бесшумно вполз к нему с окровавленным ножом в зубах некий ворог.
Шарахнулся от него в испуге Коснятин, прижался к дощатой стенке.
– Не боись, боярин! – Неизвестный спрятал на поясе нож, выпрямился в полный рост и глухо рассмеялся. – Чё, не признал?!
– Дорогил! – Душа Коснятина ушла в пятки от ужаса. Узнал он в пришельце с ножом Мстиславова дядьку-вуя.
– Ага, он самый. Ты не кричи, не то, яко петуха, прирежу. И знай: сторожей твоих мы порешили. Один возница живу остался, под кинжалом удальцы мои его держат. Тако вот. Мои люди, боярин, тя топерича охраняют. Чё, не рад?
Дорогил опять рассмеялся, едко, скрипуче, противно. Он по-хозяйски расположился на скамье.
– Да ты садись поближе, не боись. Рассказывай, как моего Мстислава предал! За сколько гривен? За двести? Тако ить? Дак я тя выведу на чисту воду! А грамотку подмётную ты сочинил?! Не писал ить её Ярославка! Лукав ты, Серославич, да токмо меня тебе не перехитрить!
Нечего сказать было на это Коснятину. Понял он, что угодил в расставленный хитроумным волынским лазутчиком капкан. Зубы его отбивали барабанную дробь, тело прошиб холодный пот. Всё теперь для Коснятина было потеряно. Ждал его впереди княжеский гнев, заключение под стражу, а там и поруб вонючий, и кат с дыбой, и смерть мучительная.
Тем часом Дорогил продолжал гнуть своё:
– Чё, выдать тя князю?! Чтоб под стражей тя, в цепях в Галич привезли?! То я могу!
Коснятин молчал, лишь глотая слюну. Не дождавшись ответа, Дорогил неожиданно предложил:
– А может, боярин, по-иному мы наши дела спроворим? Может, не выдавать мне тебя? Говоришь, двести гривен. Да, немало, немало. Послухай-ка… Давай гривны поделим. Сотню мне, сотню – тебе! А князьям ничё и не скажем. А?! Каково?!
Исподлобья недобро глянув на противную расхмыленную рожу Дорогила, Коснятин обронил:
– А коли обманешь?.. И гривны возьмёшь, и князю скажешь.
– Какой мне в том толк… Мстислав меня давно от ся отодвинул. Забыл, как я его, младого, растил, как учил уму-разуму. А Ярославка твой мне – ворог лютый! С той поры ещё давней, когда супротив отца егового мы ратились.
«И мне он – ворог!» – едва не сорвалось с уст Коснятина.
Сдержался, не стал открывать волынскому волку душу. Молвил скупо:
– Согласен, боярин. Поровну гривны поделим. Для меня иного нет.
– Вот и славно! – Дорогил снова расхмылился. – Гляжу, понятлив ты. По рукам, стало быть. Но помни, ежели что… Добраться до тебя я завсегда смогу…
Забрав серебро, Дорогил исчез из возка, провалился в непроницаемую тьму безлунной ночи. Коснятин до утра не сомкнул очей. Со слезами шептал он молитву, крестился и опасливо посматривал по сторонам, словно в тёмном углу возка мог таиться страшный вражеский лазутчик.
Дорогил сидел на лавке в горнице, прислушивался к доносящимся из-за двери в соседний покой звукам, мрачно покусывал седые вислые усы. Там, за дощатой стеной в ложнице умирал князь Мстислав.
Как только воротились они во Владимир после безуспешной осады Вышгорода, Мстиславу стало худо. Бросало его то в жар, то в холод лютый, такой, что всё тело била дрожь. Мучили нестерпимые боли в животе. Князь страдал страшно, ночами не мог спать, стонал и с каждым днём терял силы.
