– Многих бояр ты волостями и городами наделил, – продолжала осторожно гнуть свою линию Анастасия. – Оно понятно: братьев у тебя нет, сын же наш мал вельми. Но моим братьям мало что дал ты покуда.
Ярослав усмехнулся.
– Вот к чему ты этот разговор завела! А я, дурень, сразу и не догадался.
– Да не обманывай. Ведаю тя. Давно догадался, верно. Едва я рот раскрыла, – хмыкнула Анастасия. – Дак дашь Бужск брату моему Луке в держание?
– Сперва добыть его надо, отобрать у Мстиславичей.
– Вот покуда не очухались они, не оправились опосля отцовой смерти, и пошли Луку с отрядом. Пущай займёт городок сей.
– Ишь ты! Распорядилась!
Ярослав приподнялся, присел на кровати, недовольно нахмурился.
Настя тормошила его, требовала немедленно нужного ей ответа.
Чем дольше длилась их связь, тем всё настойчивей становилась дочь Чагра в своих желаниях. Вначале были меха, шубы собольи, узорочье, злато, теперь и того мало – уже о землях, о городах толковню ведёт. Какие-то смутные сомнения будоражили Осмомысла, ощущение было такое, что совершает он ошибку, которую потом, после уже нельзя будет исправить. Но отказать любимой князь не мог. Не было на это у Ярослава воли, не было сил никаких противостоять яркой, брызжущей в глаза Настиной красоте. Слишком много лет ждал он её, ждал любви, и теперь стал рабом этого поглотившего его целиком светлого чувства.
– Хорошо. Пошлю Луку твоего в Бужск, – ответил он сухо после недолгого молчания.
…Наскоро собранный отряд дружины ускакал поутру отнимать у волынян Бужск. Впереди на вороном аргамаке с серебряной обрудью[172] гарцевал с надменным видом Лука Чагрович. Блестел на солнце шелом, на портупее в обитых зелёным сафьяном ножнах висела сабля с чеканной рукоятью, на угорских кавалерийских сапогах золотились бодни.
Были Чагровичи у власти, были у князя в чести. Лихоимствовали, кабалили люд, пользуясь добротой Ярослава, умело отводили ему глаза. Словно зашоренный конь, не замечал Осмомысл, что творят Лука, его брат, отец и дядья в выделенных им сёлах. Зато добре ведали о том галицкие бояре.
Снова собирались они на тайную сходку в доме Коснятина, пили ол, вели негромкие разговоры. Тревожно было на Червонной Руси в то лето.
Осень раскинула свои багряно-жёлтые шатры над днестровскими берегами. Вчера ещё радующие взор весело шумящей на ветру зеленью деревья сменили наряд молодости на прелесть вечерней зари, когда краски ярки, сочны, но это уже вечер, уже сумеречная мгла наступает и скоро укроет небо и землю своим непроницаемым плащом. В такие дни солнце пригревает ласково, не палит по-летнему яростно, и в душу при виде желтизны дубов, грабов, буков западает грусть, которую объяснить и понять бывает трудно, ибо грусть эта вызвана всего лишь напоминанием человеку о том, что всё земное – тлен и суета и что всё в его жизни проходит, как прошло, отшумело очередное жаркое, неистовое лето.
В эту пору Ярослав обычно выезжал на полюдье или на ловы. Впрочем, ловы он не любил, просто хотелось немного отвлечься от череды дел, от судов, от думных споров и подумать о вещах более возвышенных.
Охотились чаще всего в лесах за Тисменицей, здесь водилось много разноличной живности – и лисы встречались, и кабаны дикие, а порой обнаруживался и спустившийся с гор исполинский карпатский медведь. На медведя выходили с рогатинами, и редко кто из придворных бояр и житьих отваживался бороться с ним в одиночку. Обычно наваливались вдвоём-втроём, всаживали в разъярённого зверя острые рогатины, все вместе валили его, стараясь избежать ударов могучих ощетиненных когтями медвежьих лап, потом добивали. Среди бывалых охотников ходили рассказы о том, как покойный Иван Берладник сходился с косолапым один на один и многажды тешился сей забавою, с одним ножом засапожным одолевая косматого бурого мишку. Экий красавец, удалец был Иван! Воспоминания о Берладнике неприятно ранили Ярослава и невольно возвращали его к прошлому, к дням молодости, честолюбивых помыслов и яростной борьбы за златокованый галицкий стол. Увы, схлынуло то время, ушло, исчезло в туманной дымке прожитых лет. Берладника становилось почему-то немного жаль, на привалах Осмомысл осушал чару-другую красного хиосского вина, вздыхал, тряс начинающей седеть головой. Обычно молчал, не желая вслух поминать покойного двухродного соперника-брата. Ближние прихлебатели – Чагровичи и их чадь, видя, что князь мрачнеет при упоминании Берладника, тотчас поднимали шум, рассыпались в похвалах Ярославовой мудрости, говорили о процветании Червонной Руси и даже о том, что славной охотницей была родная бабка Осмомысла, Фелиция, жена угорского короля Коломана, дочь сицилийского герцога. Кабану дикому голову она отсекла секирой, а вдругорядь свору волков изрубила мечом. Воистину, жёнка – воин, поленица[173], ратник удатный.
