Понял Осмомысл, что провели его, перехитрили, что сейчас, в эти страшные мгновения, навсегда теряет он ту, ради которой бросил и позабыл всё на свете! Был один миг, когда запылал столб на площади, когда взвилась ввысь оранжевая струя пламени. Народ вопил что-то восторженно, а Ярослав тупо и бессмысленно смотрел, как сгорает в адском огне его любимая, исчезает навек, гибнет та единственная любовь, которая бывает у человека только раз в жизни. Стиснув зубы, почерневший от горя, ссутулившийся, он застыл у окна и молча смотрел на разгорающееся пламя. Насти уже не было, он это знал, был лишь прах один, и были враги, празднующие лёгкую победу! И была боль, и было отчаяние, и было желание броситься вслед за нею в этот огонь и сгореть, чтобы и пепел их смешался, чтобы и там, перед престолом Господа, были они вместе!
Но нет, что это он?! У него есть сын… Ради сына… Он должен всё это вытерпеть… Сил не осталось. Ярослав пошатнулся. Боярский гридень-исполин удержал его, грубо ухватив за плечо.
– Хватит! Уведите его в горницу! Тамо заприте! И сторожите! И чтоб ни един волос у его с головы не упал! – прервал молчание стремительно вошедший в покой Зеремей.
Вышата подчинился ему, взмахом руки велев своим людям исполнять приказ.
…Всюду в переходах лежали трупы порубленных Ярославовых отроков и гридней. Здесь же в лужах крови была и побитая Чагрова чадь.
Один из защищавших князя воинов, тяжело раненный в грудь, всё-таки сполз с боковой лестницы и укрылся на поварне. Морщинистые старческие женские руки подхватили окровавленного, теряющего сознание отрока и осторожно отвели его в утлый покой под лестницей, некогда занимаемый монахом Тимофеем.
Воином тем был сотник Петруня, а упрятала его от недобрых очей родная мать – повариха Агафья.
…В те же роковые мгновения один из зачинщиков мятежа, молодой Володислав Кормилитич, втолкнул в небольшую нишу в тёмном переходе двоих молодших братьев, Яволода и Ярополка.
– Тамо дверца потайная есь! – с жаром прошептал он. – За нею – ход подземный. За город выводит, к берегу Ломницы. Отец мне рассказал об нём. Бегите, братья! Господь да охранит вас.
Две тени скользнули по стене и скрылись в каменной пасти. Володислав, оглядевшись по сторонам, поспешил на площадь.
…В одном из соседних с княжеским теремом строений, в стоге сена нашли убежище две молодые девушки – Фотинья и Порфинья. Там просидят они, в голоде и холоде, без малого два дня. Лишь когда схлынет гнев людской, когда мало-помалу восстановится во дворце тишина, выберутся они из своего укрытия.
Выберутся – и ужаснутся тому, что здесь творилось в страшные часы бесчинства боярских подручных.
Посреди ревущей толпы, обступившей площадь, мало кто заметил рослого человека в сером дорожном вотоле и старой заячьей шапке со свалявшимся, вытертым во многих местах мехом. Меж тем сам он пристально глядел по сторонам, стараясь всё охватить, всё запомнить.
Вот группа гончаров возле ворот двора выкрикивает поносные слова, костеря Чагра и его дочь, вот могутный детина-кузнец с чёрными от копоти, обнажёнными по локоть руками, в одной рубахе, несмотря на холод, стоит, широко раздвинув ноги. Руки его сжимают бердыш[186]. Он молчит, только глаза чёрные извергают молнии. А вот боярские прихлебатели-холопы стараются вовсю, заводят толпу, вот нерешительно жмутся в дальних рядах крестьяне из пригородных галицких слобод. Выделяются среди толпы несколько богатых купцов в суконных мятелиях – и они тоже недовольны, и они готовы рубить, жечь, сечь.
«Вот до чего дело дошло! А ведь могло, могло по-иному быть!» – пронеслось в голове Семьюнки.
Нет, он не жалел Настасью, равнодушно взирал он на то, как вывели её на помост, как вязали, как бросили к ногам хворост и как взвился ввысь всепожирающий столб пламени, навсегда умчав из жизни ту, из-за которой, собственно, и случились нынешние кровавые события.
Всё это произошло как-то стремительно и неожиданно. Семьюнко напрягся, вдруг испытав некий ужас, страх. Словно пелена спала с глаз. Вокруг дико и бессмысленно бесновалась толпа. Вид огня и казни распалил животные чувства. Тот же огромный кузнец, доселе спокойно глядевший на происходящее, взмахнул своим бердышем и, заходясь в крике, бросился во главе безумствующей толпы к амбарам и кладовым. Тут уже не разбирали, где княжеское добро, где Чагра и его ближников, а где тех бояр, которые и привели сюда недовольный люд.
Семьюнко, некоторое время ещё постоявший на площади, в конце концов метнулся прочь, бегом миновав ворота Детинца. Уже на Подоле кто-то окликнул его:
– Эй, человече! Погоди, не торопись!
Всадник в таком же сером вотоле сполз с седла. На Семьюнку уставилось безбородое, неожиданно знакомое лицо.
«Странно, а конь добрый и обрудь богатая, справная», – подумал Семьюнко, прежде чем человек неожиданно промолвил:
– Полагаю, предо мной боярин Семён Изденьич?
Лицо расплылось в лукавой улыбке.
Семьюнко, вдруг узнав, кто перед ним, развёл руками и ответил:
– Полагаю, вижу боярина Филиппа Молибогича?
– Его самого. Гляжу, и до тя, боярин, дошёл угорский обычай брить бороду.
– Оно так.
