– Галицкого князя надо нам держаться, но не ворогов еговых привечать… Осмомыслом не зря ить его кличут! Отец твой покойный его ценил, дружбою с им дорожил вельми! И он за отца твово такожде всегда стоял! Помог отцу и в Киеве на стол сесть, и опосля в беде не бросил, когда все иные носы отворотили… Ты, младень, верно, не разумеешь ничё вовсе… Дак вот ведай: князь Ярослав Осмомысл ранее большое дело сотворил – соуз и мир промеж многими владетелями заключил. Давно то было, ты ещё в зыбке в ту пору качался. И к соузу тому и чешского короля, и угорского, и черниговского Святослава, и даже братьев моих лихих, Болеслава с Мешком, склонить он смог… И цвели Волынь с Галичиной, яко розы в руках садовника доброго… А вы с Дорогилом своим чего натворили!.. Ему-то всё одно – рать, злоба, лишь бы вознестись, воссесться надо всеми!.. Да не вышло…
Пристыженный, Ярополк стоял посреди горницы с виноватым видом и крутил перстами раздвоенный конец золочёного пояса.
– Горе ты луковое! – вздохнула мать. – В обчем, тако. Берись, Ярополче, за перо да за чернила. Грамоту начертаешь князю Ярославу. Напишешь, что возродить желаешь с им прежнюю дружбу, коя была у его с отцом твоим, и что отца своего покойного путём отныне следовать будешь. И что Дорогил наказанье получил за крамолу свою. Потом мне грамотку сию прочесть дашь.
Ярополк послушно опустился на скамью, придвинув её к низенькому раскладному столику. Агнесса Болеславна вызвала челядина и велела принести чернила, перо и пергамент.
Ей стало жалко растерянного, готового вот-вот расплакаться сына. Ласково обняла княгиня непутёвого ребёнка своего, прижала к груди, взъерошила пальцами иссиня-чёрную, как у неё, густую копну волос.
– Морока мне с тобою! Ну да ничё! В обчем, тако: приедет как из Нова города Роман, уступишь ему стол владимирский. Сам в Берестье поедешь, на место Святослава. И гляди у мя: супротив старшого брата идти не смей! – Она погрозила отроку перстом. – А дабы лихого ты не натворил сызнова, пошлю с тобою вместях боярина Василия Жирославича. Муж с головой. Обережёт, чай, тя от греха.
Ярополк охотно соглашался. Властной матери своей он с малых лет побаивался и всегда её слушался.
Много позже узнает он, что боярин Дорогил был в тот день казнён по тайному повелению княгини.
Боярина Коснятина Серославича положили во гроб в домовой церкви, по его же повеленью ставленой два десятка лет назад. Скорбно звонил по усопшему колокол, рыдала возле мраморной раки с телом убиенного безутешная вдова, боярыня Гликерия Глебовна, рядом с ней непонимающе смотрела по сторонам больная, повреждённая умом дочь Пелагея.
Немалое богатство оставил после себя боярин Коснятин – сёла богатые, рольи обширные, борти в липовой роще, хоромы загородные на Днестре.
В день похорон посыпался с небес крупными хлопьями пушистый снег. Вмиг накрыл он Галич белым покрывалом. Серые тучи наползли на город с Карпат, клубились они в вышине, плыли на восток под слабым ветром, мрачные, суровые, заслонившие собой слабое предзимнее солнышко.
Народу в домовой церкви собралось немного. Не пришёл Филипп Молибогич, сослались на иные заботы крикуны – братья Радимиричи, сыскали предлог не ехать старый Щепан с юным сыном Иваном. Многие другие бояре и знатные купцы решили лишний раз не напоминать о себе и о том, что сотворили они в Галиче меньше месяца назад.
Хмуро тупя взор, стоял у гроба родича своего боярин Зеремей, рядом с ним Вышата стискивал длани в кулаки и в мыслях насылал проклятия на голову Осмомысла, исподлобья косил недобрым взором по сторонам угрюмый Василий Волк.
Позади отца, возле небольшого притвора, расположился в чёрной одежде Глеб Зеремеевич. Он только вчера прискакал из Бужска. Всё содеял Глеб, как велел ему отец. Приехал якобы на ловы, уговорил Луку Чагровича поехать с ним, а во время охоты в лесу комонные[192] Глебовы люди оттеснили слуг Чагровича от своего господина, и Глеб, улучив мгновение, что было силы вонзил Луке в спину, под левую лопатку, острый кинжал. После убийства ему стало страшно, руки дрожали, зубы отбивали барабанную дробь. Сейчас же, видя мёртвого дядьку, ещё бо́льшим страхом проникался Глеб. Чуял он нутром – надо бежать! Князевы людишки доберутся и до них с отцом, припомнят творимые в Галиче злодейства, сожжение Настасьи, убиение Чагровичей.
Епископ Козьма во главе сонма иереев сам отпевал усопшего, читал заупокойную молитву.
«Ко князю не вышел, а топерича тут как тут! Стало быть, не боится Ярославку! Ему что! Церковь! На боярина ли великого, на князя – да хоть на кого епитимью наложить может. И ничё с им Ярославка не содеет! А мы… Мы все, яко дядька Коснятин, под мечом ходим! Не довели до конца дело! Чагрову чадь избили, а Ярославка жив-живёхонек! И потихоньку почнёт бояр… одного за другим!» – одолевали Глеба тяжкие думы.
