– Да о том рази молвь сейчас?! – в отчаянии всплеснул руками Глеб. – Отче, отче! Надобно будет, и оженюсь! Чёрт с ею, со княгинькой! Думашь, почто я к ей ходил? Надежду имею, она когда подмогнёт, обережёт от гнева Ярославкиного. Да токмо Ярославка не таков. Не гневает, но лукавит. Он и Вышате, когда тот его вином облил, ни слова не отмолвил. А думашь, позабыл? Как бы не так! И боюсь я, что меня первого, за Настаску в отместку! Иными словами: беда над нами нависла! Бежать нам надобно! Отъедем давай в волости наши за Горбами, в уграх. Тамо пересидим, переждём годину лихую.
Зеремей глянул на подпрыгивающие уста сына, на его бледное чело, на боязливо бегающие глаза.
Отмолвил веско:
– Ты, Глеб, езжай! Волости наши, в самом деле, проведать надобно. За тиунами пригляди тамо. Ну а еже чего… Я за тобою следом туда наведаюсь.
На том отец с сыном и уговорились. В тот же день пополудни помчался Глеб во главе небольшого отряда оружных слуг по дороге в Угорскую землю.
Когда заканчивал князь Ярослав обычные свои каждодневные дела, отпускал тиунов, докладывающих о собранной в княжеских сёлах дани, выносил решения по судебным тяжбам, назначая виры[193], овладевала им скорбь и тоска. Ходил он по опустевшим палатам, вспоминая, как вот здесь сиживал он долгими вечерами с любимой Настасьей, как слушала она, подперев кулачком щёчку, его рассказы о далёких землях, о седой старорусской старине, о морях и реках. Теперь её не стало, и будто что-то оборвалось, исчезло, ушло в душе Ярослава. Что-то светлое, яркое, такое, какое бывает лишь один раз в жизни! Название ему было – любовь!
Много могло быть у него, князя, женщин – вон и холопки красовитые заглядываются, и боярыня иная не прочь провести ночь с владетелем Галича. Быстро разочаровавшись в жене, он отвергал и их, он ждал любви настоящей, ждал долго и терпеливо. Когда же пришла она, явилась к нему в обличье юной дочери Чагра, бросился он ей навстречу, вмиг забыв прочие дела свои и заботы.
Теперь, когда Настасья погибла, царило в душе опустошение. На время он приходил в себя, отдавал приказы, размышлял, как обуздать боярскую вольницу, находил неожиданные и удачные решения, проводил час-другой с маленьким Олегом, но, как только оставался снова один, впадал в состояние отрешённости и безысходности, часто сменяемое горьким, до кома в горле, отчаянием. Он проливал обильно слёзы, простаивал часы на коленях перед образом Богородицы, каялся, понимая, что виноват в том, что не осадил вовремя алчность Чагра и его сыновей, позволил им слишком много, но это не спасало, не давало схлынуть, отодвинуть в сторону постигшее его горе. Утрата любимой стала теперь в жизни Ярослава главным, и чем дальше уходил, удалялся от него тот страшный час, тем сильнее становилась его скорбь.
Ночами он подолгу лежал с открытыми глазами, вглядывался в темноту, словно искал там спасения от навалившегося на плечи горя, но видел лишь слабое мерцание огня в печи да свет лампады, выхватывающей из мрака лик Богородицы-Оранты на ставнике.
Ложницу, где проводили ночи они с Настасьей, он велел запереть и поселился в покоях, занимаемых некогда старым Васильком Ярополчичем. Старик, казавшийся вечным, тихо и незаметно ушёл из жизни два лета назад. Теперь в покое по приказу князя поставили новую кровать, поставец с иконами, принесли лари с книгами и одеждой. По-прежнему топилась старинная русская печь, мягкий ворсистый ковёр персидской работы покрывал дощатый пол, а в маленькие косящатые оконца по утрам заглядывал задорный солнечный луч.
Покоя в душе не было. И всё-таки ощутил Осмомысл некую маленькую, почти животную радость, когда приехал к нему на двор человек в гуцульском плаще-коце и передал сведения от Петруни.
Ляхи шли к нему в Галич. Вели их два опытных воеводы – Гневош и Гжегош. Шли по ночам, днями хоронясь по балкам и буеракам. К Галичу намерены такожде подойти ночью. Стража должна услыхать условный знак – уханье совы.
Ярослав слабо улыбнулся. Петруня, выходит, молодец, дело справил добро. Недолго осталось вам, Зеремеи да Вышаты, навязывать ему свою волю.
Беспокоили дела церковные. Не выходил из головы серебряный крест в руках Козьмы, который он целовал в соборе. От клятвы сей так просто не отделаешься. Вспоминал смерть отца – и становилось жутковато. Но жить с Ольгой после всего случившегося было теперь невозможно. Кажется, и она сама это понимала, не лезла к нему, довольствовалась тем, что воротилась в свои хоромы и величалась галицкой княгиней. Умная, хитрая, властная баба, но с ней ему, Ярославу, более было не по пути.
Когда убили Коснятина, явилась к нему, возбуждённая, ошарашенная недобрым известием, пыталась требовать объяснений, что происходит в Галиче и почему по ночам убивают набольших людей. Тогда он ответил грубо, осадив её:
– Неча тем людям набольшим по ночам шататься да ковы измышлять!
– Страшный ты человек! – вырвалось у Ольги.
На это он ответил ей спокойно и твёрдо:
