Немало смутили Кормилитича слова черновласой красавицы. Но почему-то ему было даже радостно от того, что Порфинья отказывалась идти ко князю.
– Ну и сиди тут! Сожидай манны небесной! Без тебя справлюсь, утешу князюшку нашего! – заявила Фотинья. – Ты, боярин, не боись. Справлюсь! Позабудет вборзе князь Настаску свою!
– Не ведаешь ты, чего городишь! – замахав руками, отстранилась от неё Порфинья.
– Ладно, красны девицы! – Яволод хлопнул себя по коленкам. – Язычки свои за зубами держите. Никому о толковне нашей не сказывайте. Иначе и вам беды не миновать, и мне, грешному, такожде.
Почему-то он смотрел не на Фотинью, согласную на его предложение, а на Порфинью, любуясь красотой юной девицы-сироты. Обоим им было по девятнадцать лет, они были юны и открыты для ярких чувств. Дева тоже смотрела на Кормилитича со вниманием и немалым любопытством.
Оторвав наконец от неё взор, Яволод встал и вышел, девушки же остались в горнице и продолжили свои дела.
…Наступил декабрьский вечер, быстро сгущались сумерки, синели во дворе наметённые накануне снежные сугробы. Небо, высокое, необозримое, напоминало простёганный золотыми нитями звёзд драгоценный плащ. Вот и месяц молодой, как застёжка-аграф, свесился откуда-то сверху, льёт сияние на засыпающий город. Горят огни в избах, в теремах, в церквах. Скрипят где-то вдали полозья. Жизнь вроде бы притихла, но она продолжается скрытно от посторонних очей, и страсти бурлят, быть может, ещё сильней и яростней, чем при свете дня.
Ярослав долго взирал из окна на темнеющий двор, и в эти мгновения почему-то вспоминалось ему детство, отец, сёстры, Семьюнко. Беззаботная и радостная была пора, какому-нибудь прянику или игрушке деревянной раскрашенной восхищался он, и ничего больше было не надо, кроме маленьких таких радостей.
Скрип двери и тихий шорох прервал думы. Осмомысл обернулся.
Фотинья с тряпицей в руке решительно принялась стирать со стола и ларей пыль, расставлять скамьи, перенесла со шкафчика на стол жбанчик с квасом.
– Грязно тут у тя, княже, не прибрано. Челядь-то разленилась вовсе. Гляжу, покуда в свои руки всё не возьмёшь, тако неприглядно у тя и будет! – говорила она быстро, скороговоркой.
– Спасибо, добрая дева, за заботу, да только… не надо. Я тотчас холопа покличу. Всё приберёт тут.
– Не надоть. Позволь, я за тобою поухаживаю. Вот сей же часец постель тебе постелю.
Девица взбила пуховые подушки, свернула покрывало из тяжёлой парчи, расстелила беличье одеяло. Подумала вдруг, сколь же легко удалось ей пройти в княжий покой. Сунула гридню монету, двоих старых холопов отправила на поварню, и вот она здесь, в бывшей палате Василька Ярополчича. И сил много не надо!
«Тако ить и ворог проникнуть может. Скажу князю, усилил бы охрану», – пронеслось у девушки в голове.
– Ты, дочка, ступай, верно. Благодарен тебе за заботу, да оставь меня, – со слабой улыбкой промолвил Осмомысл. – Гляжу, добрая ты девушка, Фотиньюшка.
– И опять ты будешь всю нощь вздыхать да слёзы лить? Я б с тобой посидела, утешила б тебя. Давай-ка, кафтанчик тебе снять помогу.
Не успел Ярослав раздеться и лечь, как Фотинья оказалась рядом, под боком. Прижалась к нему ласково, шмыгнула носиком, стала дланями своими осторожно гладить его, сначала по груди, по животу, потом спустилась ниже. Вскоре она овладела его естеством, умелыми движениями возбудила, ещё сильнее к нему прижалась. И откуда только она, столь юная девица, всё это так хорошо знала и умела? Или княжеский терем – добрая школа для греховных дел?! Видимо, так.
Ярослав поддался её страсти, её энергии, как когда-то подчинялся желаниям Ольги, а после – ласкам назабвенной Анастасии. В делах любви Фотинья, пожалуй, была более сведуща, чем и та, и другая. По крайней мере, так пробуждать в его теле желание никому доселе не удавалось.
Они сотворили грех, потом ещё и ещё. Фотинья громко смеялась, повизгивала от удовольствия. В конце концов они уснули в объятиях друг друга, словно провалились куда-то в небытие, во тьму зимней ночи, и спали долго, проспав заутреню. Никто из слуг не смел князя тревожить.
Проснувшись, он приподнялся на локтях, удобно сел на постели. Фотинья спала, мерно дышал её хорошенький шарик-носик, тугая коса пепельного цвета покоилась на подушке. Ярослав смотрел на неё с нежностью. Хотел даже погладить косу, но удержался, отдёрнул руку.
«Господи, девочка ведь совсем! Что же это я?! Как это всё вышло?! – подумал он внезапно едва ли не с отчаянием. – Не довольно ли! Была Настасья, погибла по моей вине! Почему поддался я на её ласки, почему сил не нашёл отринуть?! И Настасью тогда, и эту девчушку теперь? Ничего себе, девчушка! Искушена-то сколь в забавах! И не дева уж! Залезла ко мне в постель лукаво, обворожила! Нет, я не должен более поддаваться! Её надо выдать замуж, и чем скорей, тем лучше. Опасно тут быть, возле меня. Да и шума не хочется подымать».
Ярослав подловил себя на том, что пытается искать в действиях Фотиньи корысть, но не может её найти. А вот страх за неё – это было искренне, как искренне было и удивление, и признание слабости своей перед женскими чарами.
