– Проследите, чтоб нынче же съехал боярин. А как съедет, дайте мне знать. Пригоню холопов, пускай по брёвнышку разберут хоромы эти. Ничего чтоб больше не напоминало… – Он не договорил.
– Может, зря ты тако, княже? – осторожно заметил Семьюнко. – Может, кто добрый сии хоромы себе заберёт, станет жить-поживать? Ну и позабудется всё. Древо – оно во грехах людских неповинно.
– Нет! Разобрать велю! А волости Зеремеевы… Сперва сам в них съезжу, погляжу. Три села богатых за Днестром вам с братом отдаю, – обратился Осмомысл к Яволоду. – Верно мне службу сослужили. Тебя тоже не обижу, – заметил он за спиной боярчонка усталого Петруню. – Жалую тебе гривну серебряную.
– Премного благодарны, княже! – низко кланялись ему братья Кормилитичи и молодой сотник.
«А я? А мне что ты дашь? Я ж тебя от смерти спас!» – хотелось крикнуть Семьюнке.
Смолчал, стиснув уста. Обиду свою старался не показывать, улыбнулся, сказал пару добрых слов Яволоду и его брату. Но на душе у сына Изденя остался горький осадок.
…В то утро нанятые Осмомыслом ляхи, тайно вошедшие в Галич через отпертые тысяцким Евстафием Немецкие ворота, сначала саблями изрубили в куски во дворе собственного дома боярина Василия Волка, а затем схватили, отвели на Быково болото и отсекли голову кату Климу, тому, что сжигал на костре Анастасию. После случилась короткая расправа над Вышатой, но больше убийств и казней в своей земле Ярослав не допустил, как не допустил со стороны ляхов грабежей и бесчинств. Уничтожил он только самых яростных своих врагов, да и то не всех.
На душе по прошествии всех этих кровавых дел было мерзко, гадко, противно, но понимал он: поступить иначе было нельзя. Пусть страх поселится в боярах, пусть боятся его, пусть не смеют идти супротив его воли!
Ужас творимого он глушил молитвой, снова проливал горючие слёзы перед Богородицей Орантой и клялся, что более никого не убьёт вот так, как убивал сегодня.
Поздним вечером к нему снова пришла Фотинья. Об утреннем не сказала она ничего, попросила только мягким, нежным голоском:
– Заутре к сыну свому сходи. Скучает малец.
Пройдёт пара седьмиц, будут ещё встречи в опочивальне, и однажды она признается князю тихим шепотком:
– Тяжела я, Ярославе! Робёнок… будет у нас.
Сказав это, она уткнула в подушку носик и смотрела на князя большими своими глазами, полными нежности и любви.
– Добро, – только и вымолвил в ответ, сглотнув слюну, Ярослав.
Понял князь, что неотложными становятся для него отныне дела церковные.
«А рота?!» – подумалось вдруг. Стало жутко, тело пробрал пот. Ночью он долго лежал с открытыми глазами, смотрел в скрытый ночной темнотой сводчатый потолок и не знал, не ведал, как теперь поступить.
Ведь клялся же он, клялся на кресте!
Спасал себя, своего сына, спасал землю от насилья Зеремея и его подручных! Но клялся и клятву порушил! Погубил душу свою! Не отмолить сего греха!
Где-то он прочитал о том, что людей державных нельзя мерить обычными житейскими мерками. Их мера – состояние земли, княжества, державы. Если она цветёт, если в достатке пребывает, в покое и в силе – то, значит, не зря прожил он дни свои, значит, нужное что-то делал, а остальное… Да, он станет молить Господа о прощении, он кается, что на зло и жестокость ответил таким же злом! И молит Господа, чтоб указал Он ему путь, указал выход из тупика.
Фотинья спала, притиснувшись к нему хрупким своим телом. Она носит в своём чреве его, Ярослава, ребёнка!
«Девочка уж, что ли, была б!» – скользнула крамольная мыслишка.
Хотел Ярослав сделать наследником своим Олега, и никого иного. Он воспитает умного и смелого сына, воспитает так, как воспитывал когда-то его самого отец, князь Владимирко. Отец! Суровый, но любящий. Таким должен стать он, Осмомысл, для Олега!
Но прочь, прочь все эти мысли. Не накликать бы новую беду. Пусть рожает Фотинья, остальное потом, после. Вот только Церковь. Надо торопиться. Козьму Ярослав более видеть в Галиче епископом не хотел.
…Уже утром в Киев к митрополиту Михаилу направлен был гонец с грамотой. Гонцом тем был молодой боярский сын Яволод Кормилитич.
Зачастил в последнее время княжич Владимир к северным воротам галицкого Детинца. То вскинет вверх голову, залюбуется золочёным куполом надвратной церкви Благовещения, то на службу придёт, встанет на колени, примется класть поклоны, то поставит свечки за здравие или за упокой родичей и друзей своих.
Мать, княгиня Ольга, обрадовалась, когда доложили ей верные холопки: благочинно ведёт себя Владимир, верно, за ум взялся, отринул прежние лихие привычки. Не догадывалась Ольга, не ведали холопки, что причиной набожности княжича стала красавица-попадья.
Он часто видел её в церкви или около неё, любовался будто выточенным из мрамора, необыкновенным лицом с круто изогнутыми дугами бровей, с твёрдым прямым носиком, с алыми чувственными устами. Всё в этой женщине казалось княжичу прекрасным, словно бы Господь, создавая её, соблюл все необходимые пропорции.
