А уж когда встречал её княжич внизу, у ворот или на Подоле, на торгу, то очей не мог оторвать. Шла, выступала красавица лёгкой походкой, убрус парчовый ярко горел на голове, ноги в зелёных тимовых сапожках так и мельтешили по усыпанной снегом белой дорожке. Одевалась попадья всегда богато и со вкусом. Серёжки золотые поблескивали в ушках, шубка была из куньего меха – что тебе боярыня иная нарочитая, шествовала она по улицам Галича.
Не один Владимир – многие мужи засматривались на попадью с восхищением, бабы завидущие зло косили очами, трепали языками: сыскал же, мол, этакую кралю неказистый козлобородый попик.
Возжаждал княжич красавицу сию, кровь молодая забурлила, требуя от него настойчиво утоления желания. И он решился единожды, сам заранее не думая, что и как выйдет. Был дерзкий порыв, было сумасбродное дикое стремление овладеть ею! Вынесся Владимир верхом встречь попадье, свесился с седла, подхватил её, взвизгнувшую от страха, поднял, усадил перед собой на коня.
Попадья закричала, он изогнулся, впился жаркими устами в алые её губы, она отталкивала его, била в грудь кулачками в багряных сафьяновых рукавичках, румяные щёчки её горели.
– Пусти! Постылый! Приметила: всё ходишь за мною по пятам! Чего надоть?! Опозорить хошь?! Замужняя я жёнка, не девка!
– Полно, красавица! Рази того попа замызганного ты достойна! Я тя княгиней сделаю!
Сильные были у Владимира длани, крепко держал он жёнку, успевая при том ещё и конём править.
…В покой свой он внёс её, лениво отбивающуюся, на руках, усадил удобно на обитую бархатом лавку, улыбнулся лукаво.
Присмирела, притихла попадья. Залюбовалась дорогой чермной посудой на столе, коврами разноцветными, щитами майоликовыми на стенах. Нравился ей и сам княжич – молодой, высокий, с приятными чертами лица. Да и смел – не боится ни молвы людской, ни осуждения родни. Закружилась у красавицы голова. Готова была молодая женщина отдаться Владимиру, а о том, что там будет с ней дальше, думать не желала.
Створили они грех, тут же, на лавке, оба молодые, страстные, нетерпеливые. Осталась попадья у Владимира на ночь, позабыв посреди любовных ласк невзрачного мужа своего. А наутро о грехе их ведал уже весь Галич.
Первым пришёл к блудному своему отпрыску Осмомысл. Досада и гнев владели князем. Только намедни отослал он в Киев к митрополиту с трудным поручением Яволода, и вот теперь беспутный сын разрушает его начинания. Поссорит галицкого князя с церковниками, упрётся митрополит, не даст сменить ненавистного Козьму!
Осмомысл ворвался в горницу, задыхаясь от возмущения. Увидев его, Владимир испуганно сжался. Словно нашкодивший мальчишка, готов он был тотчас убежать, броситься за защитой к матери, утонуть в долгих, широких материных юбках. Да только не было поблизости матери, и вырос Владимир, не сокрыться ему под её подолом, не упрятаться от отцова гнева.
– Ты что делаешь, олух?! – грозно прикрикнул на него Ярослав. – Вовсе разум потерял?! Немедля вороти попадью в дом её!
Владимир неожиданно вспыхнул. Куда только подевался владевший им мгновениями раньше страх?! Стиснув руки в кулаки, выпалил он отцу в лицо:
– А ты сам? Мать мою позоришь! С Настаскою связался, а топерича и того гаже, с девкою из житьих, с простолюдинкою, нощи проводишь! Да тебе ли мя судить?!
– Я у мужей жён не отбирал! – твёрдо осадил его Ярослав. – И не твоё дело – разбирать, что там у меня с кем! Попадью вороти, нынче же! Не хватало ещё, чтоб попы нас с тобой с амвона ославили!
– А еже… еже не верну её?! – Глаза Владимира округлились от едва сдерживаемого бешенства.
– Не вернёшь если, лишу тебя права на волость в земле Галицкой! – объявил князь.
Владимир вздрогнул, отшатнулся, бессильно рухнул на скамью. Тело его содрогнулось от лютой злобы. Хотелось рвать, уничтожать всё, что попадётся под руку. Такого ответа от отца он не ожидал.
Меж тем Осмомысл покинул его покой, с шумом хлопнув за собой дверью.
Владимир заметался по горнице, уронил и разбил кувшин с квасом, опрокинул в сердцах скамью, швырнул в стену раскладной стульчик.
«Не отдам! Не отдам её!» – упрямо стучало в висках.
Выхода не было. Через переход метнулся Владимир к матери. Одна она могла ему помочь!
– Стало быть, клятву на кресте ты порушил! Девку завёл себе, полюбовницу! – тяжело дыша, нависла над Ярославом возмущённая Ольга.
Стояла перед ним, большая, исполненная праведного гнева, ненависти, злости, отчаяния.
– Не научила, видать, ничему тя погибель Настаскина! – неистовствовала княгиня. – А что творишь в городе?! Вышату повесил, Василия повелел в куски изрубить, Зеремея волостей лишил и прогнал! Коснятин, верно, тож на твоей совести!
– Добрый хозяин всегда из хаты сор выметает. Вот и я так. От мусора Галич очистил, от заразы, от грязи разноличной.
Ответ Осмомысла вверг Ольгу в ещё большую ярость:
– Вона как баишь! Грязь! А я, а Владимир тож, по-твоему, грязь?! Али мусор?! – прокричала она. – Для выблядка свово место очищаешь?!
