Слегла, захворала галицкая княгиня. Вроде ничего у неё не болело, а вот сил никаких не было вовсе. Тяжело, горько становилось при мысли, что жизнь прошла, что всё уходило, и даже сын… сын! Он ни разу не посетил её, болящую, говорят, охотился вместе со Всеволодом в окрестных лесах да по ночам предавался греху с красавицей-попадьёй. Выходит, Ярослав прав! Прав, что не хочет давать Владимиру волость!
Слёзы заливали Ольге глаза. Становилось стыдно и обидно за сына, не разумеющего, что превращается он (да уже, уже превратился!) в жалкого, никому не нужного изгоя!
…События развивались с пугающей быстротой, но проходили мимо некогда деятельной, полной энергии, но ныне отрешённой и беспомощной, не старой ещё женщины. Она узнала намного позже, что князь Луцкий сперва заступился за Владимира, послал к Осмомыслу с требованием выделить тому волость на Галичине, угрожал войной. Галицкий князь на угрозы соседа ответил немедля. Сначала прибыл в Луцк послом боярин Филипп Молибогич. Бороду он после недавних ноябрьских событий в Галиче так и не отрастил, брил её и был, как всегда, лукаво-улыбчив. Что ж. Филипп свой выбор сделал – и не прогадал. Получил наконец столь долго ожидаемое место тысяцкого, сменив отправленного посадником в Санок кривого Евстафия, женился на дочери одного богатого польского вельможи, получив за женой немало серебра, прикупил к своим владениям плодородные рольи близ самого Галича. Вот и ходил Филипп довольный, исполнял ретиво княжеские приказы.
Осмомысл требовал от луцкого князя выдачи сына и жены. И когда Ярослав Изяславич решительно отверг его грозное повеление, двинул на Восточную Волынь нанятых за триста гривен ляхов.
Ярослав Луцкий заметался, он слал гонца за гонцом во Владимир к племяннику, в Краков, в Киев, в Туров, просил о помощи, обещал хорошо заплатить. Ответом было глухое молчание. Затаились Роман Мстиславич с братьями во Владимире, другой Роман, сын Ростислава, в Киеве, Иван и Святополк Юрьевичи в Турове. Никто не хотел воевать с сильным владетелем Галича. А меж тем ляхи жгли пограничные луцкие городки. Пал Корецк, разору подвергся Кременец. Слабая луцкая рать была наголову разбита и откатилась к стольному городу.
Мела февральская позёмка, ветер свистел в ушах. Крепкая была в тот год зима, никак не желала она уступать свои права, холод лютый царил на Волыни и Галичине.
Воевать лучане, как и их соседи, не хотели. Но и выдать Ольгу с Владимиром князь Ярослав не мог. Слишком уж бесчестным выглядел бы такой поступок в глазах и своих бояр, и родичей ближних и дальних.
…Едва оправилась Ольга от болезней своих, как явился к ней в окружении бояр и старших сыновей луцкий владетель. Виновато низил глаза, говорил тихим, печальным голосом:
– Извини, сестра. Что мог, старался для тя делать. Да слаб я. В одиночку не превозмочь мне супруга твоего. Требует он выдачи тебя и княжича Владимира. Выдавать вас не буду, но и в Луцке у себя оставить не могу. Мой совет: отъезжайте с миром. Путь держите в Торческ. Тамо брат твой, Михаил Дюргевич. Грамоту я ему отпишу, принял бы вас.
Холодно выслушала Ольга Изяславича. Поняла она окончательно, что путь на Галичину ей заказан.
Опустел галицкий Ольгин терем. По вечерам лишь в светёлке, занимаемой Болеславой, теплился огонёк, да внизу, на сенях, кое-где мерцали лучины – там жила её немногочисленная челядь.
Огромные хоромы пугали чернотой окон, мраком, словно тени зловещие ползли по переходам, призраки скользили бесшумно по крутым ступеням лестниц, это они, а не ветер вызывали лёгкое поскрипывание дверей и свист в щелях.
Не любил, не жаловал Ярослав этот терем. Там, в недрах его, таились враждебные дьявольские силы, те самые, по наущению которых врывались к нему в дом боярские слуги, а злобная толпа неистово бурлила и кричала в исступлении:
– На костёр ведьму!
Крик этот до сих пор звенит в ушах. Но жизнь продолжалась, и надо было думать не о прежних горьких событиях, а о будущем.
Фотинья ходила непраздная, хоть и не видна покуда была её беременность. Днями она любила гулять и играть во дворе с маленьким Олегом. Вместе они лепили снежных баб, забрасывали друг дружку снегом, весело смеялись.
С досадой некоторой наблюдал Ярослав за молодой своей полюбовницей. Дорогих подарков его не принимала Фотинья, отвергала всё сходу, говорила:
– Вот замуж выйду, тогда от мужа и приму. Не ради ж платьев и шуб сих ночи с тобою провожу. Утешить тебя я прихожу. И платы никоей не нать мне за то.
Отступал со вздохом Осмомысл, разводил бессильно руками. А она так и ходила в засаленном кожушке, в поршнях[198] грубых без каблуков, в сером стареньком платке, в вязаных, истёртых местами до дыр, рукавичках. Словно и не у князя в дому жила, а где-то на поварне, среди челяди. Холопки, и те одевались лучше.
На мрачные сетования Осмомысла отвечала Фотинья лишь смехом. Мотала головой, говорила упрямо:
– Я замуж пойду. За житьего какого. Ты тож вдругорядь оженишься.
