– Не говори так. Ребёнка ведь моего под сердцем носишь, – напоминал ей Осмомысл. – Я тебя не оставлю теперь. В тяжкий час одна ты рядом оказалась. Разве это забудешь?
По нраву было князю, что маленький Олег сильно привязался к Фотинье, всюду бывали они теперь вместе, даже на торг один раз ходили, и вела малыша Фотинья за руку с неизменной своей доброй улыбкой.
За спиной шептались:
– Князева полюбовница новая! Вишь, и княжич с ею! Экая красовитая!
Ярослав с нетерпением ожидал вестей от Яволода. Но, видно, не торопился выносить решение митрополит, боялся, что вступятся за Ольгу князья-братья.
Ночи по-прежнему были наполнены страстями. Однажды Ярослав после очередного совокупления неожиданно спросил:
– Пойдёшь за меня замуж?
– Дак ты разведись сперва, – хихикнула в ответ Фотинья.
– А если разведусь?
– Ну, я подумаю тогда.
Она со смехом навалилась на него, стала щекотать его пальчиком с острым ноготком, закручивать в колечки густые волосы на груди.
– Хочу знать о тебе всё, – заявила вдруг. – Всё-всё. Вот, к примеру, про этот шрам на деснице.
– Под Ушицей бился, с Изяславом Давидовичем. Половец один саблей рубанул. Едва без руки не остался.
– Давно то было?
– Двадцать восемь лет минуло. Я молод совсем был. И не женат. Проще жизнь казалась. Вот и рвался в сечу, в самую рубку жаркую.
– А тебе страшно было?
– Да, было. Худой из меня ратник.
– А вон тот рубец, под глазом? – не унималась девушка. – Сизый такой? Верно, беспокоит.
– То другая сабля скользом прошла. Тогда же, под Ушицей. Да я более и не бился никогда. Нет, вру. Ещё против половцев, на Башкорда с Турундаем ходили тогда. Со Владимиром Андреевичем покойным да с князем Луцким. Побили их крепко. Более не суются на Русь Червонную.
– Турундая я видала. Приезжал, скот пригонял. Такой грязный, вонючий! – Фотинья поморщилась. – И голос у его хриплый, гадкий!
– Он такой. Слава Господу, наложил тогда в порты, под Мунарёвом, теперь не врагом – другом к нам хаживает. – Ярослав усмехнулся.
– Я ещё много знать хочу – о твоём деде, прадеде. И о матери твоей такожде.
– Много знать будешь – состаришься скоро! – Любуясь красотой молодицы, князь ласково погладил её по щеке, провёл перстом по носику-шарику.
– Нет, вправду, расскажи! – капризно надув губку, потребовала Фотинья.
– Ну, дед мой Володарь в Перемышле долгое время княжил. Вместе с братьями своими, Рюриком и Васильком, держали они столы в Червонной Руси. Лет восемьдесят-девяносто назад это было. На чужое мой дед не зарился, но своё оберегал и оборонял крепко. Василька – того вороги ослепили. Но он, даже слепой, меч в руке держал! На Рожни поле тогда, под Свиноградом, побили Володарь с Васильком киевского князя Святополка. Крепко досталось ворогам. Вот с той поры и держит род наш землю Галицкую. Не смели более киевские князья на неё посягать. А если кто и отваживался, то получал по зубам. Как Давидович. Вот уж ворог был, так ворог! Долго я с ним боролся…
– А прадед твой? – продолжала любопытствовать молодая женщина.
– Ростислав Владимирович. Лихой был рубака. Говорят, и красавец был первый на Руси в то время. Это же седая старина, Фотиньюшка! Мотался из волости в волость, нигде места себе не нагрел. Домчался до Тмутаракани. Там его и отравил грек один, катепан[199] из Херсонеса. Двадцать девять лет прожил всего. Трое сынов малых, дщерь остались. Так вот.
– А правда, что твои мать и прабабка были угринки?
– Да, правда, – подтвердил Ярослав. – Мать я не помню. Мал был.
– Ты угорскую молвь разумеешь?
– Кое-что уже позабыл. Но, вообще-то, да. Говорил без толмача.
– Как здорово!
Фотинья захлопала в ладоши. Потом она вдруг мигом посерьёзнела, откинула за плечо косу, нахмурила чело, промолвила:
– Вот видишь. Все у тебя в роду – княгини, королевны, царевны. А я? Нет, княже. Утешила я тя. Верно ты сказывал. Но… тебе княгиня надобна. Настоящая… Прости, коли несуразицу плету. Токмо простая я девка. И таковой останусь. Наград, даров щедрых не ищу. Не по мне жизнь ента: приёмы, пиры, заботы княжеские… Ты прости.
Она разревелась, уткнувшись лицом в подушку. Ярослав гладил её по волосам, успокаивал. На душе было муторно. И всё же он понимал: она права! Да и не хотел он, и боялся, что повторит Фотинья горькую судьбу Настасьи. Ведь не в одних Вышате с Коснятином да Зеремеем было дело. Сегодня они, заутре другие придут! Дело – в Руси Червонной, в его, князя, положении среди прочих родичей и иноземных владык. Ибо где князь – там и держава его. И ради державы, ради покоя в ней должен он…
Он не выдержал, вскочил с постели, метнулся в соседнюю камору, упал на колени перед Богородицей. Слёзы горючие текли из глаз. Молитву прерывали рыдания…
Фотинья исчезла, пропала на несколько дней. Через подружку свою, чернобровую Порфинью, передала, чтоб не искали её. Потом она вдруг появилась, бледная, худая, сказала князю просто, без затей:
– Не будет у меня робёнка. Вытравила плод. Ни к чему оно. Я ещё рожу, потом. Ты извини. Топерича… надобно мне отъехать. К отцу, за Днестр. А ты… тебе княгиня нужна… Не я. И потом, у тебя есть сын. Он наследует стол Галича.
