– Вызнал. Собою, бают, чермна. А более ничего сказать не могу. Сам не видал. Князь Святополк просил, еже ответ от тя добрый будет, чтоб тотчас сватов слал.
– Ага, боится, выходит. Вдруг завидного жениха другие невесты перехватят, – заметил с улыбкой Ярослав. – Ну что же, Яволод. Ты эту весть привёз, тебе и сватом сам Бог быть велел.
– Да я мигом туда-сюда сгоняю. Тут токмо… Просьба у меня к тебе, княже! Я бы… позже зашёл. Можно?
В словах Яволода внезапно засквозила растерянность, даже некий испуг детский появился. Он скрылся за дверями горницы, но спустя короткое время прибежал вновь, запыхавшийся, вытирающий с чела пот. За руку вёл он упирающуюся, пунцовую от стыда Порфинью. Смущённая девушка вырывалась, но держал её Яволод крепко.
Они пали перед удивлённым Осмомыслом на колени.
– Княже! – Яволод приложил руку к сердцу. – Люба мне Порфинья… Дозволь… Ожениться хочу! Токмо… Звания она не боярского… Дак ты бы… того!
– В боярство, что ли, её возвести?! В думе на первый ряд посадить?! – рассмеялся Ярослав. – Глупость баишь! А волость вот у нашей сиротки имеется, я её до замужества Порфиньи под себя взял, мой тиун за нею следит и порядок учиняет. Могу ещё ей земельки прибавить, скупиться не буду. А что до боярства, полагаю, ты сам, Кормилитич, её не обидишь. Обвенчаетесь как – и станет наша молодка боярыней. Или не так?
– Княже, не о том я… Всё сие ведаю… Я… следом за мною посол от митрополита едет. Козьму с кафедры снимать. Недостоин сей муж места высокого, – тако отец Михаил баил. Марка-пресвитера, как ты и хотел, на поставление в Киев звал. Да вот весть пришла из Галича скорбная: сгубили Марка вороги. Рукоположил тогда митрополит в епископы мниха Стефана. Ну, я и порешил… Чтоб отец Стефан нас… обвенчал. А ты бы… посажённым отцом на свадьбе нашей был…
– А у тебя губа не дура! Но что же! Служишь ты мне исправно, не в пример родителю своему и братцу Володиславу. Так и быть! – объявил Ярослав.
– Спасибо, княже! – Лицо Яволода просияло. Следом за ним заулыбалась и не скрывающая уже более своего удовольствия юная Порфинья.
…Жизнь вокруг менялась с какой-то бешеной быстротой. Былой размеренный ритм уступил место неистово крутящемуся коловороту. От быстроты этой кружилась голова, делалось порой страшно, мучили душу сомнения. И засасывало Ярослава словно бы в дико вращающуюся воронку, в омут глубокий, откуда никак не мог он выбраться.
Метели зимние внезапно стихли, прекратились, тучи серые унеслись за окоём, растворились в безбрежном небесном океане, засветило над Галичем ласковое вешнее солнышко. Таял снег, журчали первые ручьи, Днестр яростно заклокотал, забурлил, с ненавистью сорвав с себя тяжёлый ледяной панцирь.
В один из таких тёплых дней въехали в Северные ворота расписные возки. Гамом весёлым наполнилась площадь перед Успенским собором.
Ярослав, в тёмно-красном кафтане лунского сукна с золотой прошвой, перехваченном златым поясом, в сафьяновых сапогах, в горлатной шапке с парчовым верхом стоял впереди толпы бояр, также нарядившихся богато, в лучшие одежды. Он видел, как со ступенек возка медленно спускается, подобрав подол долгого вышитого крестами малинового плаща, под которым ярко алело шёлковое платье, юная девица. На ногах у неё красовались сапожки такого же алого цвета, на каблучках, чёрные волосы были перехвачены золочёным обручем. Всё в этой девушке: и надменно вздёрнутая голова, и носик славянский, тонкий и прямой, и поджатые губки, и походка важная и размеренная – отливало породистостью, смотрелась молоденькая Ярославна, словно царица заморская.
После было венчание, были обручальные кольца на перстах, были крики «Горько!». Будто в тумане, плыло всё перед глазами Ярослава, мелькали лица ближних бояр, посадских, иконные лики, чары, кресты, он видел перед собой строгие черты седовласого благообразного епископа Стефана в лиловой рясе, с панагией на груди, рыжую кудлатую голову Семьюнки, синие очи Оксаны рядом с ним, Яволода с Порфиньей, Ярополка, братьев Радимиричей, Филиппа Молибогича.
А вот и князь Святополк идёт к нему навстречу с чарой, широко разводит руки, заключает в крепкие объятия, стискивает, хлопает по плечу. Рад владетель Турова, устроил выгодно свойственницу свою.
Сама Анастасия на пиру сидела молчаливая, смотрела своими глазами цвета миндаля поверх голов бояр, и кажется, кроме Ярослава, никого не замечала вовсе.
Ночью Ярослав, обнимая юную луцкую княжну, целуя её в упругую смуглую грудь, лаская иссиня-чёрный каскад распущенных волос, совершая с ней то, что должен был совершить с женой, всё никак не мог отделаться от ощущения, что рядом с ним по-прежнему Фотинья, и сейчас, вот-вот притиснет она его к себе, станет возбуждать, как умеет только она одна, а после будет повторяться это до самого утра, снова и снова. Но, увы, юная Анастасия Ярославна не была столь искушена в делах любви, она смущённо отталкивала его руки, а когда наконец сотворил он своё нехитрое грешное дело, тотчас отвернулась от него к стене и заснула.
