– Ты знаешь, Ивачич, вот думаю: привёл я в терем к себе Настасью Чагровну, стал с ней жить и порушил прежний быт свой, отгородился с нею словно от всех забот княжеских, – откровенно признавался Осмомысл. – Всё ушло куда-то. Сейчас вижу, знаю: нельзя так было. Ибо князь есмь, не людин простой, не боярин даже. А князь – он права не имеет на такую любовь, какая у меня была. Такая… она один раз только в жизни бывает. Другой такой Настасьи не было и не будет никогда. А любовь – она сила великая, могучая, страшная! Одолела она меня, утонул я, как в омуте, а когда огляделся, за голову схватился: что сотворил! И её сгубил, и сам едва головы не лишился! А всё почему? Нельзя так. Князю – нельзя. Для него главное – о державе иметь заботу. Вот ушла любовь моя, сгорела там, на площади, в огне яром. Пепел один остался. А Русь Червонная – она дальше живёт. И нам с тобою жить надо и дела во славу её вершить. Ну да что я всё о себе. Ты давай-ка о своих делах расскажи. Три года, почитай, пропадал невестимо где.
– Я… Да я что, княже? – Избигнев пожал плечами. – Мне тоже непросто было. Поехал в Залесье, в Москове повстречал князя Андрея со дружиной. Обещал князь помочь, сребра дать на поиски Ингреды. Ну, поездил я по городкам и весям суздальским. Суровый край, леса дремучие, чащи непроходимые. А люду селится много. И наши, русичи, и меряне, местные. Немало дорог изъездил, всюду об Ингреде расспрашивал. Кое-кто что и вспоминал, но путано да туманно. Стал терять я надежду всякую, как набрёл единожды на одно зимовище. Хлад был, стужа лютая, ветер выл зверем. И почудилось, будто окликнул меня кто: «Отец!» Гляжу, чрез частокол мальчонка лезет. В треухе заячьем, в кожушке засаленном. Пригляделся, Стефана своего признал. Стал о матери расспрашивать. В общем, захватил их в Киеве один боярин, прислужник Андреева сына, Мстислава, некий Мышата. Стефана продать хотел в рабы, да не успел покуда – уходить им надо было из Киева. Заставлял его всякую работу делать во дворе, а Ингреду силою брал и под стражею крепкою содержал в зимовье. Не хотел, чтоб о делишках его проведали во Владимире-на-Клязьме или в Суздале. Зимовье то за Волгою, под Ярославлем, было. Ну, отроки княжьи, коих Андрей дал, стражей боярских раскидали, я в подклет, а тамо она, Ингреда моя, вся дрожит, длани мои отталкивает, кричит безумно: «Не хочу, не буду!» Умом повредилась, долго я её выхаживал. А боярина того не пощадил. Как увидал, саблею его… Ну, князю Андрею о том донесли, и велел он меня в поруб швырнуть. За убиение мужа княжеского восемьдесят гривен положено, ты же ведаешь, княже. Вот он и суд надо мною учинил, а так как гривен у меня не было, взял сына моего и жену в рабы. Правда, не обижал их, держал у себя в селе загородном, в Боголюбове. Прислуживали они там, на пирах боярам яства подносили да сор из хором выметали. Ну, а потом, в един день пришёл Андрей ко мне в поруб, велел идти за собой. Сказал тако: «Верно, неправ я пред тобою был, Избигнев. Бог меня покарал за мытарства твои. Отпускаю я тебя. Езжай в свой Галич с женой и сыном. Мстислав мой занемог в одночасье и преставился. Видно, кара то мне за грехи мои тяжкие, за то, что сыновней дланью в Киеве стольном убийства и погромы я учинил». Сказав это, заплакал князь Андрей горько. В общем, отпустил он нас с миром. Тако вот, княже.
– Да, хлебнул ты лиха, друг Избигнев, – вздохнул Ярослав. – Но что ж. Думаю, кончились на том мытарства твои. Станешь служить мне, как раньше служил. Жена твоя где ныне с сыном?
– У Семьюнки остановились покуда.
– Заутре приходи ко мне с Ингредой вместе. Посидим за чарою вина, былое вспомянем, о делах поговорим. И занимай, пока терем свой не отстроишь, бывшие покои Ольгины. Она, чай, не воротится. Кстати, ничего о них со Владимиром князь Андрей не говорил? – неожиданно спросил Осмомысл.
– Баил почасту. Не хочет он в твои семейные склоки впутываться. Владимира вовсе за дурака почитает и видеть его у себя в Залесье не хочет. Ольгу же принять в Суздале готов. Так сказывал.
– Знаю, что умён Андрей. – Ярослав задумчиво кивнул головой.
– Умён, да токмо разум свой губит невоздержанностью. Гневен почасту бывает. Многим сие не по нраву. Ропщут бояре большие и малые. О том сведал, не раз разговоры ихние слыхал. Боятся его и ненавидят.
– Боятся и ненавидят, – повторил Ярослав. – Верно сказано.
…Вместе с Ингредою, которой Оксана подыскала подобающие случаю наряды, Избигнев на следующий день снова предстал перед князем. В малых горницах князь обедал с семьёй. Рядом с Осмомыслом поместилась молодая княгиня, надменная и холодная, по другую руку от него сидел маленький Олег «Настасьич» вместе со своей мамкой. Избигнев и Ингреда расположились напротив княжеской четы.
– Помнишь, Ивачич, схимника Тимофея? Того, что под лестницей в каморке обретался? – спросил вдруг Ярослав. На устах его заиграла лукавая улыбка.
– Как не помнить. Немало добрых дел сей мних сотворил.
