Наутро молодая княгиня пожелала совершить прогулку по заборолу крепостной стены. В сравнении с родным Луцком или соседним Дорогобужем Галич был огромен, он поражал девушку множеством хат, мазанок, теремов, обрамлённых тынами и плетнями, белокаменных церквей, исполинским собором Успения, стенами монастырей, необычным многолюдством.
Не выдержала юная Анастасия Ярославна. Как только остались они с Осмомыслом вдвоём в маленькой стрельнице, по-детски радостно захлопала она в ладоши, запрыгала козочкой, стуча каблучками сапог по дощатому настилу, засмеялась весело, тряхнула волосами.
– Сколь прекрасно! Я княгиня! Здесь, в городе этом великом! – вскричала она восторженно.
Ярослав, взирая на необузданную радость молодой жены, устало усмехнулся. Для него вся эта красота была привычна.
…Спустя пару седьмиц юная княгиня застенчиво призналась Осмомыслу:
– Робёнка сожидаю. В первую нощь, верно, зачали мы с тобою.
Довольный Ярослав молча расцеловал её. Он понимал, что вступает в новую пору своей жизни.
Власть свою на Галичине Осмомысл собирался укреплять. Возобновил он прежние поездки свои по городам и сёлам. И почти всегда и всюду сопровождала его новая княгиня.
Поздней весной, когда схлынули бурные талые воды и Днестр успокоился и улёгся в своё каменное ложе, торговые люди на быстроходных ладьях направились в Царьград. Среди прочих на одной из ладей плыл вместе с братом Миной боярин Семьюнко Изденьевич. Вёз он с собой княжескую грамоту базилевсу Мануилу. Старался упрочить Ярослав прежние дружественные связи с империей ромеев.
В другую сторону, в Чехию, ускакал комонный боярин Щепан. И у него в перемётной суме покоилась княжья грамота.
Третьим гонцом стал Яволод Кормилитич. Едва сыграл он шумную весёлую свадьбу с юной Порфиньей, как снова ждала его дорога. В стольном Киеве предстояла Яволоду встреча с князем Романом Ростиславичем. Предлагал Осмомысл Роману союз против брата своей первой жены, Михаила Юрьевича.
Спешили послы, нескончаемо скакали в Галицкий Детинец вершники со свежими вестями.
Кипела, бурлила на Червонной Руси мирная жизнь.
На мост через голубеющий Днестр медленно въехал скрипучий возок. Впереди него вёл под уздцы вороного аргамака высокий человек в простом вотоле валяного сукна. Голову его покрывала войлочная шапка, под вотолом виднелся верх расшитой багряными нитями белой рубахи. Устало ступал незнакомец по дощатому настилу ногами в истоптанных поршнях, поднимал вверх обветренное ветрами, иссечённое свирепыми метелями, морозами и ливнями загрубелое тёмное лицо. Руки, сильные и крепкие, с костистыми долгими пальцами, уверенно держали повод.
Запряжёнными в возок лошадьми правил подросток лет пятнадцати. Над губами его пробивался первый пушок, в больших голубых глазах читалось любопытство. Худой стан отрока облегал такой же, как у шедшего впереди, вотол, такая же шапка крестьянская была на голове. Вообще, чертами лица подросток весьма походил на своего спутника, только был намного светлей и моложе.
Боярин-мытник[204] вместе с несколькими оружными слугами метнулся навстречу въезжающим, вдруг неожиданно остановился, попятился, глядя на переднего мужа, вопросил несмело:
– Нешто ты, Избигнев?! Откуда ж в таком виде?! Давно о тебе не слыхать ничтоже[205] было!
– Вижу, признал. – Вымученная улыбка проскользнула по устам приезжего. – Не забыли, стало быть, обо мне в Галиче. Это добре. Ты, Микола, пусти уж меня. Товара с собой никоего не везу, да и заплатить тебе, по правде говоря, нечем. Поиздержался, помыкался изрядно.
– Оно, конечно, конечно, – затряс головой Микола.
С ближним князевым боярином он решил не связываться.
– Пропустить! – велел коротко оборуженным копьями стражам. – Боярин набольший есть!
Проскрипел возок по мосту, по извилистой дороге въехал в ворота обнесённого тыном посада, остановился возле хором боярина Семьюнки.
– Стефан! – окликнул Избигнев подростка. – Матери скажи: приехали.
Из двери возка высунулась женщина в пуховом платке. Седые волосы густо спадали на чело, всё лицо было испещрено морщинами. Мало кто мог признать в этой измученной старой жёнке красавицу Ингреду. Видно, здорово побила её жизнь. Исчез в глазах яркий блеск, устало и уныло, как небо в серый пасмурный день, смотрели они из-под взлохмаченных бровей. Некрасиво кривила Ингреда беззубый рот, кивала головой в ответ на слова сына, говорила тихо, хрипло, стойно старуха.
О приезде их доложили боярыне. Оксана тотчас поспешила на двор, быстро и властно отдала распоряжения слугам. Она по очереди горячо расцеловала Избигнева, юного Стефана и Ингреду, с трудом, правда, признав последнюю. Скрыв неприятное изумление при виде давней подруги, поспешила она оповестить:
