– Так вот я за ним посылал в Иванову обитель. Игумен сперва отмолвил: епитимья, мол, на монаха наложена, но потом смилостивился. И показал мне, за что Тимофей наказан. Книга сия мне прислана.
Отвлекшись от трапезы, Ярослав поднялся и взял со стольца увесистый труд в медном окладе. Полистав его, показал Избигневу раскрашенную киноварью картинку.
– Это он епископа Козьму здесь изобразил, – указал князь.
На картинке была нарисована церковь. Вот иконостас, алтарь, а на алтаре огромный осёл в мантии и в митре на голове меж длинными ушами. На шее его рядом с колокольчиком болталась панагия.
– За такое могли и жизни лишить. Вон как Марка, – заметил Избигнев.
– Смел и предерзок брат Тимофей. Слава Богу, что не добрался до него Козьма. Иначе, воистину, и сгубить бы могли, – подтвердил Ярослав.
– Что там? – полюбопытствовала молодая Анастасия Ярославна. – Дайте и мне поглядеть?
Увидев осла в одеждах епископа, она громко расхохоталась. Не выдержав, прыснула со смеху, прикрыв ладошкой рот, и Ингреда.
– Думаю Тимофея воротить. Нечего ему в монастыре делать. Здесь от него толку будет поболее, – заявил Ярослав. – Жду вот его нынче. Важные поручения намерен ему дать.
– Верно, княже, – поддержал его Избигнев. – Помнишь, как посольство к Ольговичу Тимофей справил? Он на такое горазд.
Трапеза в узком кругу продолжалась до позднего вечера. Старым друзьям было что вспомнить и о чём помыслить, женщины тоже не скучали, Ингреда коротко поведала о своих мытарствах, новая княгиня, кажется, прониклась к ней сочувствием и сказала, что отныне «быть тебе первой моей боярыней, наперсницей и советчицей». Одиноко покуда было дочери луцкого князя в Галиче, вот и подбирала она себе подруг из жён близких Осмомыслу людей. А ближе Избигнева, поняла она из тёплых душевных разговоров, никого у её мужа не было.
Уже смеркалось, когда Избигнев с Ингредой направились обратно к терему Семьюнки. Ярко светила на небе луна, мерцали звёзды. На Галичине царил червень, воздух был тёпл и свеж.
– Всё, как тогда, – призналась Ингреда. – Неужели… это вернулось… Здесь нас венчали, – указала она на тёмную громаду Успенского собора. – Я была так счастлива… Ты вернул мне это счастье…
Она прижалась вздрагивающей от рыданий головой в цветастом плате к груди Избигнева. Он гладил её, целовал в покрытые густым слоем белил щёки, повторяя раз за разом:
– Да, конечно, оно вернулось… Да, да, милая моя… Любая! Ладушка моя!.. Ты не плачь, не жалей. Ни о чём не жалей. Ушли, истаяли… беды наши.
Важно ступали по дороге кони. Тихо скрипел возок. Впереди показался освещённый огнями Семьюнкин двор. Прижавшись друг к другу, Избигнев и Ингреда шептали слова любви, слова простые, какие и до них произносили в лунные ночи влюблённые и какие будут, наверное, говорить всегда, во все времена и на всех языках люди, вкусившие нехитрого человеческого счастья. Им было сейчас хорошо, и хотелось, чтобы так было всегда.
Огромный город утопал в солнечной дымке, в духоте и пыли. Марево обволакивало сеть узких кривых улочек, храмы, гавани и просторные форумы, на которых величественно возвышались мраморные колонны и старинные статуи. В жаркий полуденный час стихали шумные рынки, бурная жизнь Константинополя словно бы брала некоторую передышку, чтобы позже, ближе к вечеру, снова напомнить о себе шумом и гамом толп.
В знатных домах в это время дня предавались аристону – одному из двух традиционных приёмов пищи. Ели хлеб, рыбу, мясо, различные овощи. Трапезы были, по обыкновению, долгими и обильными. Бедняки – те довольствовались сухарями да варёными бобами. Ещё любили ромеи козий сыр, без него не обходилось ни одно достойное пиршество.
Во дворцах и домах знати щедро лилось виноградное вино, белое и красное, хиосское и угорское. Но пили здесь умеренно, редко кто напивался, как на Руси, до состояния риз.
