Но я ничего не сказал. А если б и попытался, вряд ли Лана восприняла бы хоть слово. Судя по всему, любовь не только слепа, но и глуха.
А пока, сидя за туалетным столиком и разглядывая серьгу, Лана ощутила странное головокружение. Казалось, будто она стоит на краю обрыва, а земля под ногами начинает осыпаться и, падая, разбивается о скалы и исчезает в бушующем внизу море. Обрушивалось все – ее жизнь целиком летела вниз, в бездну.
Джейсон ей изменял? Неужели это возможно? Неужели он к ней охладел? Неужели их брак – лишь притворство? Она стала не нужна?
Наверное, в этот самый момент Лана потеряла рассудок. Она впала в ярость, она бушевала как ураган, разнося в клочья спальню. Перерыла все вещи Джейсона – полки, ящики, костюмы, карманы, нижнее белье, носки – в поисках чего-нибудь припрятанного, любых улик. Дрожащими руками переворачивала содержимое его корзины для грязного белья – она не сомневалась, что обнаружит там презервативы… Но нет, ничего хотя бы отдаленно подозрительного не нашлось и в кабинете мужа – ни чеков, ни посторонних счетов. Ни парной серьги. Ничего. Лана понимала, что сама себя заводит. И дабы не сойти с ума окончательно, надо выкинуть все это из головы.
Но Лана не могла успокоиться. Она мерила шагами комнату, чувствуя, что не в силах избавиться от какого-то неясного ощущения. Выглянула в окно: дождь закончился. Она схватила плащ и выскочила из дома.
Лана шла примерно час. Она целенаправленно проделала весь путь до Темзы, сосредоточившись на физическом ощущении ходьбы, стараясь не думать, не позволять рассудку затуманиться.
На автобусной остановке у реки Лана увидела рекламный плакат – и застыла, глядя на изображение. С плаката на нее смотрела Кейт – черно-белая фотография, как бы в брызгах крови, а внизу название пьесы: «Агамемнон».
По дороге на Саут-Бэнк[20] напряжение немного отпустило. Лана уже представляла, как они с Кейт станут смеяться над этим недоразумением. Кейт скажет, чтобы она не глупила и перестала себя накручивать. Что это нелепо и что Джейсон – верный муж. Вообразив этот разговор, Лана ощутила прилив нежности к Кейт – своей давней и самой дорогой подруге. Слава богу, у нее есть Кейт!
Или все было по-другому? Может, у Ланы в глубине души зародилось подозрение? Иначе зачем вот так мчаться в театр? Скажу вам одно: после того, как десятки лет Лане делали прическу и макияж и снимали в разных нарядах, у нее развилась фотографическая память на платья и украшения. Поэтому вряд ли она подумала, что это ее серьга. Тем не менее украшение было смутно знакомым, хоть Лана и не могла вспомнить, где она его видела или на ком. Возможно, я ошибаюсь; теперь мы уже не узнаем наверняка.
К приезду в театр Лана совсем успокоилась, убедив себя, что она слишком мнительная и все это лишь плод ее воспаленного воображения. Лана постучалась в окошко в двери служебного входа, одарив пожилого охранника своей знаменитой улыбкой.
– День добрый, – засиял он, узнав Лану. – Вы к мисс Кросби?
– Точно.
– Она сейчас на репетиции. Можете пройти, – охранник заговорщически понизил голос, – хоть вы и не в списке.
Лана снова улыбнулась.
– Благодарю вас. Ничего, если я подожду ее в гримерной?
– Очень хорошо, мисс. – Он нажал на кнопку, и замок в двери служебного входа с громким жужжанием открылся.
Лана прошла по узкому душному коридору до гримерки Кейт. Постучалась. Никто не ответил. Тогда она осторожно приоткрыла дверь. Комната пустовала. Лана вошла внутрь и закрыла за собой дверь.
Гримерка была небольшая. Видавший виды диван, маленькая душевая – буквально закуток – и большой гримерный стол с хорошим освещением. Как и всегда у Кейт, здесь царил беспорядок: какие-то вещи пока лежали в пакетах, другие валялись где ни попадя.
